Мне было 15 лет, когда я впервые «узнал» женщину. А все началось, когда к нам летом приехала мамина дальняя родственница, красивая тридцатилетняя женщина. Вечером отметили ее приезд, как принято с бутылкой водки, и спать ее уложили в мою комнату. Жили мы в коммунальной квартире. Моя комната выходила дверью в коридор, и на ночь я закрывался на задвижку. Вера, так звали мою ночную соседку, завалилась спать одетой. Видимо, раздеться сил уже не было. Я, конечно, уже спать не мог, рядом, на расстоянии вытянутой руки на соседней кровати лежит женщина, с соблазнительной фигурой, и что главное в полной «отключке». Подождал часик, пока она не заснет, и начал обследовать это прекрасное тело.
Ее роскошную грудь прикрывала тоненькая кофточка. Руки тянулись к этому «сокровищу» как к магниту. Я осторожно положил руку на грудь. Сердце мое готово было выскочить из груди. Я замер, не проснется ли она. Нет, дыхание ровное, не разбудил и решил исследовать дальше. С пуговицами на кофточке справился легко. Лифчик на Вере, к моему удовольствию, оказался застежками спереди, и большого труда расстегнуть его не стоило, а я думал застежки бывают только сзади. Большая горячая грудь вырвалась наружу, как бы говоря: возьми меня в руки. Что я и сделал. Кровь прилила к голове, ощущение было необычное, сладострастное. Ее дыхание замерло, замер и я. Но она не проснулась, это я тогда так думал. А на самом деле она давно уже не спала и боялась спугнуть меня. Мои руки гладили эту большую грудь, большие соски необычно выпирали, и все было такое упругое и горячее. Мне, конечно, приходилось щупать своих одноклассниц, но тут было что-то другое. Мой член давно уже рвался из трусов наружу и еще немного я кончу. Очень хотелось прижаться губами к этим соскам, но на это я решиться не смог, точно тогда разбужу ее. Руки мои скользнули вниз по ее телу, там была юбка. Я самоуверенно подумал, что и с ней я справлюсь как с кофточкой. Но не тут-то было. С трудом отстегнул крючки сбоку юбки и протиснул туда руку. Нащупал трусики и в это время Вера начала ворочаться, видимо тоже не выдержала такой «пытки». Я быстро убрал руку.
Кровать, на которой она лежала, была старая и скрипучая. Мать моя видимо прислушивалась к тому, что происходило за стенкой, и слышала периодические скрипы моего дивана и кровати, она вообще меня контролировала, как бы я не связался с женщинами раньше срока. А я их и сам стеснялся больше, чем надо. Слышу, мать подошла к моей двери, и спрашивает:
— Ты чего не спишь, у тебя все в порядке?
— Да все нормально, — отвечаю.
Пришлось прекратить. Чтобы Вера утром не заметила мои ночные «исследования» я, с большим сожалением, аккуратно застегнул все пуговички и крючки и лег спать.
Утром мне казалось, что все знают про мои ночные приключения, но все вели себя так, как будто ночью ничего не было, и я успокоился. Весь день я был под впечатлением прошедшей ночи и с нетерпением ждал продолжения.
Мать на выходные уехала к бабушке, а я остался дома, так как Вера завтра должна уехать домой, в далекий Мурманск. Весь день она провела на пляже, словно хотела запастись солнцем на год вперед. Вечером Вера пришла домой вся красная и обгорелая от солнца. Мы пообедали и сели смотреть телевизор. Я стал замечать на себе ее взгляды, какие-то необычно ласковые. Это было для меня необычно, мать обычно лаской меня не баловала. Ей было всегда некогда. Отца у нас
не было, и мать разрывалась на двух работах, чтобы содержать нас с сестрой.
Вечером я лег спать. Через некоторое время в комнату зашла Вера, и начала раздеваться. Мне казалось она ляжет в другой комнате, т.к. матери не было дома, и комната была пустой, но у Веры, очевидно, были другие планы. Я притворился, что уже сплю, а сам сквозь опущенные ресницы наблюдал, как она раздевается. А посмотреть было на что.
Вера раздевалась медленно, я бы сказал красиво. Она сняла с себя все. Солнце поработало на славу. Тело было красное и только две белые полоски, одна вверху другая внизу выделяли самые прекрасные части этой женщины. Вера, конечно, видела, что я не сплю, и демонстративно не торопясь, легла в кровать и укрылась не одеялом, а простыней, грудь осталась не прикрытой, в комнате было жарко. Мое тело горело так, словно это я обгорел на солнце, а не Вера.
Я лежал и ждал, когда она заснет. Но, похоже, она тоже чего-то ждала, или солнечные ожоги не давали ей уснуть. В комнате стоял полумрак, и я не отводил свой взгляд от груди, соблазнительно возвышавшейся над простынями. Вдруг я почувствовал прикосновение ее руки к своей, кровати наши были на расстоянии вытянутой руки, видимо ей надоело ждать, и она взяла инициативу в свои руки. Я инстинктивно сжал ее руку, и она потянула меня к себе. Перебраться к ней было делом секунды, и когда я сел на край ее кровати, она прижала меня к себе, и я ощутил ее грудь в полной мере. Лицо мое утонуло в этом чуде, даже дыхание перехватило. Губами нашел соски и впился в них, наверное, как младенец, который дорвался до маминой груди. Пока я ласкал эту прелесть я и не заметил, что простыни между нами уже нет, и я лежу на голой женщине. Осталось только снять с себя трусы, но тут на помощь мне пришли Верины руки. И когда я голый впервые в жизни очутился на обнаженной роскошной женщине, то от нахлынувших ощущений чуть не потерял сознание. Мой член не дождался развязки и кончил прямо на Веру. Я не знал, куда деться от стыда, но она улыбнулась, вытерла себя простынею и взяла его в руки, и очень быстро он был снова в полной боевой готовности. Тело ее было очень горячее, видимо она все-таки обгорела на солнце. Вера раздвинула свои ножки, и мой член оказался около заветной дырочки, пока я размышлял что делать, она руками обхватила мои ягодицы и прижала к себе, так я оказался внутри ее. Ощущение передать невозможно, словно все мои нервные окончания сконцентрировались на кончике моего члена. Мне даже показалось, что на мгновение я потерял сознание. Надо отдать должное Верочке, она ласково и тактично «вела» этот танец любви. Ночь пролетела как одно мгновение.
Утром я пошел провожать ее на поезд. Не знаю, что думали окружающие об этой необычной паре, но я шел гордый и счастливый со своей первой женщиной, да и Вера не очень-то обращала на всех внимание. Посадив ее на поезд, я пошел домой. Состояние было такое, словно потерял частичку себя. И долго я еще не мог успокоиться.
Ровно через год Вера снова приехала к нам, но уже со своими дочурками пять и семь лет. Со мной она держалась, как будто между нами ничего не было. В моей комнате положили спать ее дочек. Младшая сразу заснула, а со старшей мы долго болтали. Когда я ей предложил перебраться ко мне, она сказала, что мама не разрешила ей спать со мной, хотя ничего плохого я с ней не собирался делать.
Больше Вера к нам не приезжала. Прошло много лет, но таких ощущений как с ней я больше ни с кем не получал.

Это было шесть лет назад. Мне тогда было уже почти семнадцать, а Оле ещё было всего шестнадцать лет. Но даже в этом юном возрасте она затмевала для меня любую красавицу. Не могу сказать, что в её внешности есть что-то особенное, кроме, разве что очень длинной чёлки. Оля — девушка среднего роста, с длинными волосами, завязанными в хвост. Она носит самую разную одежду — не понимает, наверное, что лучше всего она смотрится в деловых костюмах. У неё много талантов: она играет на флейте, клавишных, отлично рисует, а какие она пишет стихи: О, что это за стихи! Я вижу в них отражение жизни и смерти, веры и надежды, любви: Позже я положил их на музыку, и мой знакомый, обладатель очень красивого голоса, спел их. Эти стихи — лучшее, что есть в олиной душе. Но человек состоит не только из души, но и из телесной оболочки. У Оли необыкновенное лицо.
Я могу смотреть в него часами, не отрываясь ни на минуту. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, вижу её лицо, озарённое лунным светом, рядом с собой, и мне больше не хочется спать — нет, я до самого утра любуюсь самым совершенным творением Господа, и первое, что Оля видит, проснувшись, это мою тёплую улыбку, светящуюся радостью оттого, что у меня есть моя Оля. Постороннему человеку может её лицо может показаться самым обычным лицом, но я-то знаю, что столь прекрасное лицо может быть только у богини, сошедшей на землю, дабы одарить избранного величайшим счастьем — своим присутствием рядом с ним. Когда я рассказывал об этих мыслях Оле, она только посмеялась, но отрицать ничего не стала. Всё верно: я был уверен, что богини не способны лгать. Что же привлекает меня в олином лице, ведь, помнится, когда я только увидел её в десятом классе, я уже не мог оторвать от неё взгляд?! Я получал замечания от учителей, завистливые смешки одноклассников, но ничего не мог с собой поделать. Я размышлял над этим вопросом: думаю — всё. Когда Бог создавал лицо моей богини, Он лепил её не по Своему образу и подобию, а по образу и подобию!
Своего ИДЕАЛА. Заглядывая в бездонные колодцы олиных глаз, я утопаю в тягучей пучине мыслей, мгновенно проносящихся между нами, соединяющих наши взгляды. Её аккуратный нос наводит своей идеальной формой на мысли о возвышенном и прекрасном — то есть возвращает к олиным глазам. Её губы, ровно очерченные и зовущие, не менее прекрасны. Я готов целовать их бесконечно, но после трёх часов этого действа Оля начинает уставать. Да и сам я утомляюсь до боли в губах, но это воистину сладкие муки.
Оля очень умна, хорошо образована, с ней приятно и интересно разговаривать — помнится, до того, как я встретил её, я думал, что таких девушек не бывает, но нет — оказывается, бывают. Я спрашивал её, почему она выбрала меня. При всех её достоинствах она могла бы заполучить любого, если бы захотела. Но Оля грустно прошептала в ответ:
— Это не так. Это ты любишь меня так, что у тебя затмевает разум, и ты видишь во мне красавицу. И я очень благодарна тебе.
Своей любовью ты вернул меня к жизни, когда я уже потеряла надежду быть любимой. За это я полюбила именно тебя. В тот раз она впервые сказала, что любит меня. Я даже не рассчитывал на это так быстро. Прошёл всего месяц с того дня. Мы были знакомы уже семь месяцев, но у неё был другой парень, которого она действительно любила. Со мной Оля хотела оставаться просто друзьями, а я так не хотел её потерять, что согласился на это жестокое условие. И вот, в жаркий апрельский день, когда я провожал Олю до дома, она не выдержала и рассказала мне всё. И то, что она уже две недели одна, что тот парень её бросил, встретив другую, более красивую ( ну и дурак, — подумал я. — Красивее-то не бывает ) , что она потеряла вкус к жизни, что никто её не любит, в семье у неё непонимание, а я ничего не предпринимаю в её отношении, как последний бесчувственный чурбан.

Я знаю, что нравлюсь тебе. Нравлюсь уже давно. Не понимаю, что ты во мне нашёл. Ведь ты — мечта многих девушек, почему ты выбрал меня? Что ты во мне нашёл? Или ты просто хочешь меня? Не понимаю — ведь есть же Катя и Инна, мне далеко до них.
— Оля, — я произнёс её имя очень тихо, но она услышала. Оля перестала говорить, но глаза её горели. — Оля, — повторил я, уже громче. — Да потому, что я люблю тебя, только тебя, не Катю, не Инну, не Наташу или Аню, а тебя. Твоё имя я выкрикиваю на улице, твоё имя я произношу перед сном, тебе я посвящаю стихи, тебя я вижу по ночам, тобой я брежу одинокими вечерами, ты и только ты являешься мне в мечтах. Оля, — ещё раз повторил я, глядя в её глубокие глаза, — я люблю тебя. В течение моей тирады Оля стояла, не шевелясь, и только краска постепенно заливала её лицо. Я говорил всё громче и громче. Редкие прохожие, оглядываясь на нас, смущённо улыбались и, оглядываясь, шли дальше. Иные оставались досмотреть представление до конца. Когда скопилось уже более десяти человек, Оля стала совсем красной и потянула меня за руку.
— Пойдём! Посмотри, здесь уже люди собрались! — шепнула она мне.
Я тоже покраснел, и мы зашли в её подворотню.
— Даня, ты знаешь, я ещё не определилась в жизни. Я пока не могу ответить тебе на твои чувства, ведь, как оказалось, я себя-то толком не знаю, что уж говорить о тебе. Мой парень тоже говорил, что любит меня, я поверила, и вот, что вышло. Извини, но мне нужно время, — Оля говорила тихо, но её слова чётко отпечатывались у меня в сознании. Она не оттолкнула меня! Все эти месяцы, эти мучительные месяцы я ждал не напрасно. Она поняла, что, когда я признавался ей в любви семь месяцев назад, я не лгал! Поняла, что это не было глупым юношеским увлечением или пустой игрой, свойственной некоторым подросткам. Мои чувства к ней не охладели за это время, время, которое я был вынужден ждать. Я ждал, и вот, наконец, моё ожидание было вознаграждено. Но Оля ещё не сказала, что испытывает ко мне какие-то чувства: Возможно, я опять обманываю себя, как тогда, когда мы только-только познакомились: Нет! Теперь я буду действовать! Теперь я смогу действовать, ведь не осталось больше препятствий, способных преградить мне дорогу. Я восстановлю олино разбитое сердце, вот только клей использую другой марки. Моей марки.
Это было за месяц до её признания. А в тот памятный майский вечер мы сидели у неё дома и пили чай, болтая на отвлечённые темы. Я первый решил перевести разговор в нужное русло.
— Оля, ты знаешь, я люблю тебя, — Оля слегка кивнула и поднесла чашку к губам, делая затяжной глоток. Я дождался, пока она опустит чашку, хотя было очевидно, что ей хочется оставить её у лица, чтобы я не видел меняющейся мимики. — И я хочу задать тебе вопрос, который задавал восемь месяцев назад. Ты помнишь? — Оля застыла на несколько секунд, после чего неуверенно кивнула головой. — Оля, как ты ко мне относишься?
Оля, решившая вновь поднести к губам чашку, чтобы скрыть смущение, чуть не выронила её. Помнится, когда я спрашивал её в первый раз, она только покраснела, а сейчас такое. Девушка молчала. Прошло десять секунд, двадцать, тридцать, минута, две минуты неловкого молчания. Наконец я не выдержал и стал задавать ещё вопросы.
— Оля, ты прекрасна, а я — полное ничтожество рядом с тобой. Но я чувствую, что всё же небезразличен тебе, — на глазах у неё появились слёзы. — Ты так красива, ты можешь заполучить любого, но я чувствую, что ты всё же выбрала меня. Скажи, может, я ошибаюсь, и я для тебя не более чем друг или наоборот, я действительно для тебя что-то значу? Прошу тебя, не молчи, — я говорил, не повышая голос, хотя был на пределе. — Оля, ответь мне, ответь, прошу!
И Оля ответила. Отвечая разом на все только что заданные мной вопросы, она складывала предложения таким образом, что мне всё становилось понятно: какой ответ на какой вопрос.
— Это неверно. Это ты любишь меня так, что у тебя затмевает разум, и ты видишь во мне красавицу. И я очень благодарна тебе. Своей любовью ты вернул меня к жизни, когда я уже потеряла надежду быть любимой. За это я полюбила именно тебя. Всё происходило, как в кино: вечер, мы одни, признание в любви с использованием красивых и незаготовленных фраз: Так мне впервые призналась в любви девушка.
Затем был наш первый поцелуй. По мере того, как Оля признавалась мне в любви, наши лица оказывались всё ближе и ближе друг к другу. Когда она договорила, было уже глупо что-то менять. Никто из нас никак не мог решиться, и мы застыли в этой позе секунд на десять. Невероятные десять секунд! Тот, кто никогда не ждал первого поцелуя у самых губ девушки, не способен понять мои ощущения в тот момент. Мы преодолели страх одновременно, и, как только я поборол себя, решил взять инициативу в свои руки и двинул голову навстречу девушке, Оля подалась вперёд, и наши губы встретились. Десять секунд ожидания, казавшиеся вечностью, оказались лишь песчинкой в песочных часах по сравнению с этим поцелуем. Я не знаю, сколько минуло времени, когда мы разъединили губы — мне показалось, что прошла целая вечность — лучшая вечность в моей жизни! Даже сейчас, по прошествии шести с половиной лет, я помню каждый миг этого события. Минуты делились на секунды, секунды — на мгновения, мгновения — на осознания прелести бытия. Мы бы так и сидели, застыв над столом и соединив губы, но звук дверного звонка мгновенно отрезвил нас, подействовав как ушат ледяной воды. Мы вскочили, раскрасневшиеся и взволнованные.
— Спрячься у меня в комнате. Я сейчас что-нибудь придумаю, — прошептала мне Оля, бросившись открывать дверь.
— Только убери вторую чашку со стола, — вдруг догадался я.
Оля рассеянно кивнула и побежала открывать. Я, не теряя времени даром, кинулся в её комнату, стараясь особенно не шуметь.
И тут я подумал, что про чашки-то я вспомнил, а спросить, какая комната олина, не догадался. Я и в доме-то у неё был впервые. Но по счастливой случайности я попал именно туда, куда было нужно. В это время хлопнула закрываемая дверь. Я не особо разбирал, о чём оля говорила с вошедшим человеком, но хорошо услышал, как Оля сказала, нарочно чуть не выкрикивая слова:
— Хорошо, я сейчас вынесу мусор. Секунду, только оденусь. Дверь её комнаты открылась, и я услышал бормотание её отца:
— На улице апрель. Могла бы и так выйти.
Но по-видимому у него были более важные дела, чем следить за тем, вынесет ли его дочь мусор. Тем временем, Оля уже зашла в комнату и, тяжело дыша, произнесла:
— Видишь, всё просто! Сейчас выйдем.
— А ты и в самом деле собралась переодеваться? — с улыбкой подковырнул я.
— Раз сказала — значит придётся, — решительно сказала Оля. — Только ты отвернёшься!
— И даже очки сниму, если ты хочешь, — притворно надувшись, я повернулся к ней спиной, снимая очки и прикладывая к ним чёрный носовой платок. Эффект получился потрясающий. За счёт сразу же ухудшившегося зрения я почти перестал понимать что-либо вокруг, но зато прекрасно видел отражение переодевающейся девушки в затемнённых очках. Отсутствие секса в последние два месяца моей жизни давало о себе знать, и я не удержался, продолжая смотреть и, когда Оля сняла футболку, и, когда она сняла брюки. И лишь когда на ней оказались другая футболка и джинсы, я подавил естественные желания плоти, ещё не успевшие окончательно затмить мне разум, и спрятал платок
в карман.
— Всё, я готова. Так, сейчас я выйду, открою дверь, и, по моему знаку, ты выбежишь из квартиры. Я выйду сразу за тобой.
— Искренне надеюсь, — пробормотал я, — что твой отец нас не заметит.
Но всё прошло, как по маслу. Я вышел, вслед за мной — Оля с пакетом мусора в руках, который я, невзирая на протесты, перехватил.
— Оля, Ария через месяц, тебе не стоит таскать такую тяжесть! — попытался пошутить я. Как будто это ей придётся два часа держать на своей шее девушку, впадающую в эйфорию рок-н-ролла! Но я не жалуюсь, наоборот: Оля — девушка очень и очень занятая, поэтому каждая возможность увидеться с ней после уроков — это настоящий праздник. И каждый такой праздник выпадает на рок-концерты, куда мы ходим вместе уже не один месяц. Оля поняла шутку и улыбнулась. Господи! Спасибо тебе за то, что у меня есть возможность наслаждаться самой прекрасной улыбкой на свете.
Я выкинул мусор. Пора было прощаться.
— Оля, — начал я, вновь чувствуя нерешительность, — мы: целовались?!
— Да, мы целовались. Увидимся завтра, пока! Оля привычно подняла руку в знак прощания, но я не ответил, как это делал раньше. Вместо этого я сделал шаг по направлению к ней, так, что мы теперь стояли почти вплотную.
— Оля, я люблю тебя.
— И я тоже тебя люблю.
Этих слов я ждал всю свою жизнь.
Это было пять лет назад. Мы с Олей уже сдали экзамены и теперь проводили дни в праздном безделье, ожидая результатов. Нет, всё-таки мы не совсем бездельничали — мы вплотную занимались музыкальным творчеством. Научившись профессионально играть на электрогитаре и познакомившись с отличным барабанщиком Сергеем Левым, я смог поставить олины стихи на музыку. Мы с Сергеем отлично сыгрались вместе, и сотворили, не побоюсь этого громкого слова, шедевры тяжёлого рока. Правда, заслуга здесь не столько наша, сколько олина. Без её стихов мы бы ничего не смогли сделать. Кроме того, она подыгрывает нам в некоторых песнях на синтезаторе. Так течёт наша дневная жизнь — беззаботная и приятная жизнь. А по вечерам, когда регулярно приходящие друзья разбегались по домам и мы оставались вдвоём, наступало прекрасное время. Время нашей любви. Мы регулярно уезжали за город: садились в десятичасовой автобус, и уже к полуночи были на месте, километрах в ста от Питера. У нас было несколько излюбленных холмов во всех направлениях от Санкт-Петербурга, на которых был отличный вид, но на которых росло достаточно деревьев, чтобы закрыть нашу палатку от пронизывающих ветров, бушующих на склонах холма. Не то чтобы в палатке было холодно, но и особенно жарко там тоже не было, поэтому мы, укутавшись в тёплые спальники, прижимались друг к другу и согревались нашим общим теплом. Не подумайте ничего плохого, у нас до сих пор не было секса, и это уже начинало меня серьёзно беспокоить.
Дикие позывы плоти порой доводили меня до умопомрачения, и желание слиться со своей любимой девушкой не только душой, но и телом, жгло меня изнутри. Духовного единения я и Оля достигли давно. Я на удивление легко смог примириться с её верой в Бога. Более того, я стал абсолютно терпимым к любой религии и даже стал соблюдать православные посты вместе с Олей. Я не могу объяснить этот феномен, но я получаю удовольствие, разделяя с любимой девушкой неудобства поста. Но кое-что изменилось за этот год: я перестал обращаться к Богу. До того, как Оля призналась, что любит меня, я каждый вечер взывал к небесным силам с мольбой свести меня и Олю вместе. А когда это произошло, я, по-видимому, лишился цели своих молитв. Похоже, Бог всё-таки услышал меня.
В тот раз я вывез Олю в Токсово. Там есть очень красивое озеро, на одном из берегов которого можно укрыться так, что тебя не видно. Вдоволь накупавшись, мы легли на полотенца, расстеленные на траве. Ещё было только пять часов, но в мае в этом месте ещё нет дачников, и мы оказались совсем одни. Я повернул голову и увидел олино юное тело, прикрытое лишь купальником. Неожиданно меня как будто что-то ударило в голову, и я потерял разум. Чувства и желания победили скромность и стыдливость к Оле. Я приподнялся на локтях, и, глядя прямо в олины удивлённые глаза, наклонился и поцеловал её. Оля ответила на поцелуй, ия начал медленно брать ситуацию под свой полный контроль. Я перекинул ногу через олино тело, но она, поглощённая ощущениями от поцелуя, даже не заметила этого. Тогда я оторвался от её губ и начал целовать всё её лицо: и щёки, и нос, и веки, и лоб — стараясь не пропустить ничего. Затем я решил перебраться на шею, но Оля почувствовала неладное и попыталась отстранить меня.
— Ты хочешь секса? — громом среди ясного неба раздался её тихий голос.
— Нет, Оля. Я хочу стать с тобой единым целым. Я хочу слиться с тобой душой и телом, — я говорил чистую правду, как бы помпезно ни звучали мои слова.
Оля продолжала колебаться, но я решил не терять даром драгоценного времени и принялся покрывать поцелуями её шею. Оля вздрогнула от новых ощущений и расслабилась. Я целовал её бархатистый живот, поглаживая её упругие бёдра, и поднимался выше. Здесь была первая преграда — лифчик. Несмотря на робкие протесты, я снял его с олиной груди, обнажив её прекрасные груди. Не медля ни секунды, я впился в них губами, вне себя от счастья. Наконец-то! Это произойдёт буквально через десять минут: мы с Олей сольёмся воедино и станем одним существом в двух оболочках.
Но в тот момент я не размышлял подобным образом: я просто отдавался радости плотской любви. Мои губы закончили блуждать по олиным грудям и начали свой неумолимый спуск по животу. Я процеловал полосу от грудей до самого лобка, прежде чем наткнулся на купальные трусики. Здесь Оля пыталась оказать сопротивление, но она уже поняла, что мы и так далеко зашли, и делала это больше для виду. Под моими достаточно опытными ласками она совершенно разомлела, и в её глазах появилась страсть.
Я стянул с неё трусики, и она осталась полностью обнажённой. Вид её девственного бутона возбудил меня до окончательной потери разума, и я, не думая больше ни о чём, опустил голову между её стройных ног и аккуратно лизнул её цветок. Эффект был потрясающий. По-видимому, Оля даже не мастурбировала никогда, если от оральных ласк у неё началась такая бурная реакция: Она резко сдвинула ноги, несильно ударив меня по голове, и вся как-то сжалась, а потом расслабилась и начала стонать. Я доставлял её огромное удовольствие и только от осознания этого чуть не кончал сам. Титаническим усилием воли сдержав готовый нахлынуть оргазм, я пытался одновременно вылизывать олин клитор и смотреть, как она бьётся в конвульсиях своего первого оргазма.
Наконец я остановился. Оля ещё наслаждалась некоторое время, а после прошептала:
— Это было восхитительно. Даня, спасибо тебе. Мне никогда ещё не было так хорошо. Я переполнена множеством желаний, я…
— Не томи себя, Оля, — перебил я девушку. — Скажи, что ты хочешь?
— Я, я, — Оля запиналась, не зная как сказать столь постыдную , как она считала, мысль. Наконец, она собралась с силами и произнесла. — Я бы хотела доставить тебе такое же удовольствие.
Я знал, что последует такой ответ. Оля — не первая девушка в моей жизни, и я был прекрасно осведомлён о всех тонкостях женской психологии.
Улыбнувшись, я давал Оле указания, которые она неловко, но очень возбуждающе, выполняла.
Её груди, покачивающиеся из стороны в сторону в тот момент, когда она пыталась снять с меня трусы, привели меня в такое возбуждение, что я заметно усложнил задачу своей девушке. Но Оля справилась и теперь во все глаза смотрела на мой половой орган. Неудивительно: она ведь никогда раньше не видела отросток из мышц и кожи, весь пронизанный кровеносными сосудами, да ещё и имеющий изогнутую форму. Так или иначе, Оля знала, что ей нужно делать. Она взяла мой член у основания своими нежными ладошками, наклонила голову и направила его себе прямо в рот. Когда её губы сомкнулись на моём органе, я понял, что долго мне не протянуть. И действительно: пять-шесть неумелых движений, и мой член взорвался фонтаном брызг прямо в её рту. Оля испугалась и попыталась отпрянуть, но я удержал её голову руками, заставляя выпить свою сперму.
Не знаю, откуда взялось это желание, но мне всегда нравилось, если девушка выпивает мою сперму, а не проливает её себе на грудь и живот. Несмотря на то, что я достиг оргазма, один взгляд на Олю вернул мне все потерянные было силы. Я аккуратно уложил её на полотенце и поцеловал. Оля уже поняла, что сейчас произойдёт, и заметно нервничала. Я тем временем нашарил в кармане своих брюк давно заготовленный презерватив, открыл его и надел на свой вздыбленный член. Оля лежала, прикрыв глаза и ожидая. Я попытался её успокоить, но она всё равно оставалась напряжённой.
— Оля, не волнуйся, всё будет хорошо. Больно будет только в самом начале: — я говорил самые стандартные фразы, но они всё же возымели эффект, потому что Оля, хоть и немного, но расслабилась.
— Ты можешь всё сделать сама. Направь его в себя, — я предоставил Оле полную свободу действий, и это меня безумно возбуждало.
Оля последовала моему совету, но руки её тряслись от страха, и мне пришлось направить её кисть самому. Когда головка члена коснулась её половых губ, я почувствовал, что девушка подо мной вновь напряглась.
— Оля расслабься. Отдайся своим чувствам, — как заклинание шептал я ей.
И в тот момент, когда мои слова наконец достигли её замутнённого сознания и она расслабилась, я вошёл в её тело.
Крик боли отрезвил меня, выведя из секундного состояния эйфории.
— Потерпи, Оля. Сейчас всё пройдёт. Одна-две минуты, и тебе снова будет хорошо, — убеждал я девушку, говоря, между прочим, чистую правду.
И действительно: мы застыли в той позе, в которой Оля потеряла свою невинность, примерно на минуту, после чего она совершила непроизвольное движение, чем возвратила меня в высшую степень возбуждения. Я, продолжая полностью себя контролировать, сделал движение членом внутри Оли. Это было невероятно: ещё никогда мне не было так хорошо с девушкой! Оле уже давно семнадцать, но её пещерка была такой же, как у двенадцатилетней девочки. Убедившись, что никаких признаков боли Оля не проявляет, я продолжил движения. Вскоре Оля начала тихо постанывать, а потом мы, не в силах себя сдерживать, начали кричать от наслаждения.
Сбылась моя мечта: мы воистину стали единым целым. Наши руки и ноги связывались хитроумными сплетениями, наши губы не отрывались друг от друга — два наших тела стали одним. Наши сознания покинули тела и вели свою беседу на более высоких уровнях реальности, снисходительно поглядывая на нас, знающих только такой способ единения. Время перестало существовать: был только человек. Я и Оля. Один человек. Мы — единое целое. Мы дошли до этого. В момент осознания того, что мы достигли божественности, нас накрыла волна оргазма.
У нас это произошло одновременно — ведь мы были единым целым — и теперь, не отпуская друг друга, разрывались на части от величайшего наслаждения. Так продолжалось до тех пор, пока к нам не вернулось ощущение времени. Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Взошедшее из-за вершин деревьев солнце осветило первыми лучами наши светящиеся от радости лица. Я пошарил по земле и, поймав где-то свои часы, удивлённо уставился на электронные цифры.
— Какой светлый закат, — мечтательно протянула Оля.
— Оля, — протянул я, до сих пор не веря в то, что мы отдавались друг другу более двенадцати часов, — это рассвет.
Оля удивлённо посмотрела на меня, затем на подставленные мной часы, подумала немного и вновь расслабилась.
— Какая, в сущности, разница, — я всё понял.
— Господи, Даня, как же я тебя люблю! — олины руки обвили мне шею.
— И я тебя, Оля, тоже очень люблю! — и мы соединили наши губы в поцелуе.
22-24. 10. 2005
Санкт-Петербург
Все желающие высказаться по поводу этого текста, прошу! Пишите на hedin89@mail.ru
Буду очень рад узнать ваше мнение об этом тексте и мнение обо мне, составленное на его основе, независимо от того, каким это мнение будет. Заранее благодарю.

Я родилась в Англии в очень приличной и состоятельной семье. Воспитывалась до 12 лет дома на попечении гувернанток и приходящих учителей. Жизнь моя в те годы представляется обыденной и серой, хотя и нелишенной обычных детских радостей — подарки родителей, путешествия по уикендам загород. С 12 лет я продолжала обучение в закрытом пансионе для девочек, который был настолько чопорным насколько и роскошным. Я обзавелась множеством подруг, и жизнь моя полетела быстрее и веселее.
Как и все девочки-подростки, я мечтала встретить своего принца и подарить ему неземное счастье. Моим принцем оказался молоденький помощник садовника с телом Аполлона и мозгами лягушки, с ним я лишилась девственности и иллюзий по отношению к мужскому полу. Так и не поняв, что люди находят в сексе и почему сделано столько глупостей из-за этого, я подошла к своему 16-летию.
В то время моего отца перевели в дипломатическую миссию в одно из государств Центральной Африки, и было решено, что через пару месяцев вся семья переедет к нему. Закончив получение образования в свои 16 лет я неплохо выглядела: рослая в отца, почти метр восемьдесят, неплохая фигура, правда не 90-60-90, но все что Бог сэкономил на верхних 90 и 60, он с лихвой пожертвовал на нижние 90. Вьющиеся белокурые волосы и зеленоватые глаза завершали мой образ. Вела себя я всегда скромно и одевалась неброско, хотя фигура всегда притягивала взгляды мужчин.
Нельзя сказать, что я не хотела переезжать из цивилизованной страны в Африку, меня манили далекие красоты, и где-то в глубине души хотелось романтических приключений. Но даже в самых смелых фантазиях я не представляла то, что ожидает меня. Лететь мы должны были из Лондона без посадок до столицы маленького государства в Экваториальной Африке. Все мои познания о стране сводились к статье в энциклопедии на 8 строках — жарко, дорог нет, темнокожее население (охотники и скотоводы) и джунгли. Летела я одна, так как мать и брат вылетели неделю назад, а я должна была закончить оформление аттестата и прилететь на каникулы перед поступлением в колледж.
Посадка в Боинг прошла без приключений и уже через час я летела на высоте 10 тыс метров в компании разношерстной публики — смесь европейцев, темнокожих и азиатов в разных пропорциях. Соседями моими справа и слева оказались два молодых негра лет по двадцать, одетых в обтягивающие майки и джинсы, они прилично говорили по-английски и чертовски заигрывали со мной. Их ладони и пальцы постоянно касались моих рук и бедер, и я не успевала обрывать их попытки. После легкого завтрака стюардессы разнесли пассажирам подушечки, пледы и очки, закрывающие глаза от света. Я обрадовалась, надеясь, что парни уснут и оставят меня в покое, надела очки, накрылась пледом и откинула сиденье. Медленно на меня накатила дремота и я не сразу почувствовала, как рука соседа справа медленно и очень нежно легла мне на грудь. От такой наглости дыхание казалось, сперло и сердце бешено заколотилось.
Рука очень медленно продолжала ласкать грудь поверх бюстгальтера (его лишь слегка покрывал миниатюрный топик) и я почувствовала некоторое возбуждение, сама не зная от чего — от ласки или от необычности ситуации. Пока я решала, с другой стороны рука легла мне на бедро и заскользила по гладкой коже внутренней поверхности. Я почувствовала как мои соски на небольших грудях затвердели, но надеялась, что это не чувствуется через лифчик. Рука на бедре осмелела и приподняв юбку коснулась губок, прикрытых тонкой полоской стрингов. Конечно, эта преграда не могла остановить возбужденного негра, и его палец легонько поддев ткань, скользнул по увлажнившимся губкам. Закусив губку, я чувствовала как возбуждение охватывает меня и нарастает напряжение внизу животика. Еще больше возбуждала мысль, что примерную девочку ласкают прямо в самолете два абсолютно незнакомых негра.
Видимо
парни почувствовали, что я могу скоро кончить, но это не входило в их планы. Один из них, наклонился ко мне и велел пройти в туалет в конце салона, но я отрицательно замахала головой. Тогда во влагалище погрузилось уже несколько пальцев, и я чувствовала, что уже не сдержусь. Встала и поправив одежду пошла в туалет. Полет проходил спокойно, и все пассажиры дремали, не обращая внимания на окружающих. Зайдя в туалет, я не успела закрыть дверь, как на пороге появился один из моих соседей.
Когда он вошел в узкое пространство, мне не хватало уже места даже пошевелится, его мускулистое тело прижалось ко мне, я почувствовала низом живота его восставшую плоть. Его рост был не намного выше моего, под майкой четко проступал рельеф мышц, моих ноздрей коснулся запах его тела, мускусный и волнующий. Одним движением он сорвал с меня топик и лифчик, грудь, освободившаяся от оков, как будто освободила меня от оков приличия и я томно застонала. Негр не церемонясь расстегнул джинсы и из них выпрыгнул член, уже вставший, темно коричневого цвета с более светлой головкой. Не долго думая, он за волосы посадил меня на унитаз, и в губки уперлась его головка. В этот момент я увидела в зеркало всю картину: огромный негр с обнаженным членом, упирающимся в губы очаровательной молоденькой блондинки! Губы сразу открылись, впуская в рот это чудо! Конечно, мне уже приходилось так ласкать мужчин. Я посасывала член, язычком обрабатывая головку и одной рукой разминая его огромные яйца, а другой, придерживая крепкую задницу. Член и так не маленький, становился у меня во рту все больше! Негр снова поднял меня за волосы, что-то промычав про белую сучку, и повернув к себе спиной, поднял юбочку и силой загнал в меня член, только сдвинув стриги в сторону! Я почувствовала, что в мою матку вгоняют кол, так велик был член! Но, как не странно, я не чувствовала боли, а только удовольствие. Через несколько минут я почувствовала, что приближается оргазм, соски сжались, грудь, руки покрылись мурашками, животик подтянулся. Это не укрылось от внимания негра, и он ускорил удары. Мы кончили вместе, я почувствовала тугую струю спермы, которая ударила в меня. Ожидая благодарности, я повернула голову к нему, но только увидела ухмыляющуюся рожу! Он вынул обмякший член, вытер его об меня и заставил вылизать его, говоря, что теперь я его белая сучка.
Он вышел и тут же его место занял его приятель. Видимо, он ждал под дверями и здорово возбудился пока его приятель трахал меня. Он повернул сразу меня лицом к зеркалу и загнал в меня член, ничуть не смущаясь тем, что мое влагалище было заполнено спермой! Перед моим лицо я увидела отражение в зеркале — растрепанная, невероятно сексуальная блондиночка, которую трахает громадный негр, забивая в ее щелочку член, хлопающий яйцами по ее задку! Я не продержалась и 5 минут, кончив под этим животным, он же продолжат долбить меня, понимая что еще не скоро повезет ему трахать такую Белоснежку! Кончил он мне в рот, причем спермы было столько, что я глотала ее и глотала, чтобы не поперхнуться! Остатки он растер по личику и груди, сказав, что белая сучка должна хорошо пахнуть черной спермой!
Когда я осталась одна, я чуть не потеряла сознание! Меня оттрахали два не знакомых негра! В самолете! И мне это понравилось! Я стою накачанная спермой, с белыми потеками на губах, на шее, на бедрах, по которым продолжает стекать вязкая, остро пахнущая жидкость!
В этот момент самолет вздрогнул и раздался сигнал тревоги, ярко вспыхнуло табло, информирующее о необходимости пристегнуться. Самолет вибрировал, вздрагивал, слышался вой моторов. Я попыталась открыть дверь, но она не открывалась, да я вспомнила, что нужно хоть закрыть грудь. Тряска не прекращалась, я почувствовала, что пол уходит у меня из под ног, дыхание перехватило, раздался страшный удар и я потеряла сознание.
Первое, что я почувствовала — холодный ветерок, проносившийся по моей голой груди, и шум листвы, смешанный со щебетом птиц. Я лежала на поляне, окруженной гигантскими растениями, переплетенными лианами, благоухающими не знакомыми, волнующими ароматами. Какое-то мохнатое насекомое проползло по моей голой ноге, еще покрытой остатками спермы, и я вскрикнула. Поднявшись на ноги, я попыталась осмотреться, но не увидела ничего, кроме нескольких кусков обшивки самолета. Я была одна, и сколько не кричала, не могла найти людей, выживших при падении самолета. Видимо меня спасло то, что я была в хвосте, и уцелела.
Подавленная, испуганная, с голой грудью, в одной юбочке, только слегка покрывавшей ноги, я медленно побрела по джунглям, не зная, что меня ожидает впереди!
Метров через 500, которые показались мне километрами, так трудно было пробираться сквозь заросли, я вышла на берег ручья, который наполнял тихую заводь метров 10 в диаметре. Тело мое ныло от удара о землю, но к этому еще примешивалось чувство саднения в грудях и влагалище, резкий запах спермы смешивался с запахом цветов и моего пота. Этот запах необычно волновал меня и я пыталась глубже вдохнуть его, но понимала, что он может привлечь ко мне какое-то хищное животное. Я разделась и вошла в заводь, прохладная неожиданно вода обволокла тело, освежая разгоряченные губки, смывая с груди сперму и усталость с тела. Я блаженно закрыла глаза, слегка рукой поглаживая грудь, животик, скользя по растворяющейся сперме. Вдруг я почувствовала легкое прикосновение к лобку, легкое шевеление волосиков, покрывающих его. Опустив глаза, я увидела стайку рыбок, которые видимо, приняли волоски за червячков и покусывали их! Это было невообразимо приятно! Другая стайка кружилась вокруг сосков, покусывая пушок вокруг ареол! Такая изысканная ласка еще не касалась моего тела! Боясь пошевелиться, я наблюдала за моими маленькими любовниками, и, о чудо, я начала замечать приближение оргазма! Это было ни с чем не сравнимо, целомудренно и чудесно, просто божественно! Я чувствовала себя Евой в райском саду. Поглядев на рыбок, с удивлением заметила, что под их зубками на мне практически не осталось волосков, хотя кожу они не трогали.
Я вышла из воды и, потянувшись, попыталась что-то сделать со своей одеждой. Мое обнаженное тело, не привыкшее к свободе, казалось чувствовало множество взглядов, скользивших по нему, освобожденные от волос губки и лобок, делали меня еще беззащитнее. Когда я поднялась с земли и распрямилась, прогнувшись в спинке, сердце мое ушло в пятки. Напротив меня стояли три дикаря! Они выглядели не менее ошеломленными, чем я! Можно представить, какое впечатление произвела на них рослая блондинка, с отличной фигурой и чистым от волос телом, прогнувшаяся в спинке, как бы подставляя свою аппетитную попку! Минутное замешательство прошло и они двинулись ко мне, я же не могла даже пошевелиться, скованная ужасом! Выглядевшие кровожадными, дикари осторожно подошли ко мне и начали ощупывать мое тело, их руки мяли грудь, проверяя насколько туга она, оттягивали соски, гладили мой животик, слегка покрытый жирком, и делающим его очень привлекательным. Моя попка показалась им наверно наиболее привлекательной, так как они ее мяли и мучили дольше всего! Я постоянно ждала, что сейчас кто-нибудь из них решит воспользоваться мной! Ожидание сделали свое, и я почувствовала, что губки увлажняются. В этот момент рука дикаря коснулась щелочки и он ощутил влагу, погрузил пальцы в меня, вынул их облизал и что-то пробормотал остальным. Слова его казалось, что-то решили, и дикари повели меня в лес.
Через 2-3 часа пути мы вышли на поляну, где стояло около десятка убогих хижин и большой загон со скотом (какие-то громадные животные, напоминающие зебу) . Мужчины отвели меня в хижину, оставив на попечение трех молодых негритянок, сами же куда-то ушли. Девушки были практически голыми, их
темные тела сверкали в лучах солнца, пробивавшегося через листья хижины. Обращали на себя внимание чудесные фигуры негритянок — девушки были высокими, почти моего роста, худенькие с тоненькими талиями, они имели крупные груди, налитые, с торчащими сосками, ягодицы у них были чудесно развиты, что с плоскими мускулистыми животиками, делало их чрезвычайно сексуальными. Кожа их казалась то матовой, бархатистой, то вспыхивала на солнце. Как и у меня, растительности на их теле не было, и будь это не в джунглях, можно было бы подумать, что я в салоне красоты!
Один из мужчин вернулся, и что-то сказал девушкам. Когда он ушел, негритянки, улыбаясь, подошли ко мне и, что-то говоря, подали мне тыквенную кружку с каким-то напитком. Жажда сделала свое, и я начала пить, ощущая необычный терпкий вкус и вязкость напитка. Почти сразу я почувствовала себя бодрее. Девушки же принесли еще сосуды с жидкостью и начали натирать мое тело, нанося какой-то состав на мое тело и тщательно втирая его в мое тело, особенно в шею, груди, живот и ягодицы. Нежный массаж и усталость погрузили меня в сон, сквозь дрему я чувствовала прикосновение к соскам, животику, бедрам и сладкая истома наполняла меня. Прикосновения к губкам становились смелее, я ощутила что жидкость прямо стекает между губок, прохлада коснулась клитора, и я начала делать движения навстречу пальцам. Оргазм оказался сильным и очень приятным. Такого еще не было! За один день я кончила столько раз, сколько за всю жизнь до этого!
Открыв глаза, я увидела, что одна из девушек готовит какой-то прибор из стебля тростника и шкуры, напоминающий волынку. В бурдюк налили какую-то жидкость, по виду воду, присоединили стебель. Девушки подошли ко мне и жестами приказали стать на колени и опуститься на локти, после чего натерли спину и ягодицы своим зельем. Особо досталось моей попке, тонкие пальцы девушек проникали в дырочку, но мне это было только приятно! Наконец попки коснулось что-то твердое и я почувствовала, что в нее вливается прохладная жидкость. Понимая, что я абсолютно беспомощна, я могла только подчиняться им, послушанием заслуживая хорошее отношение. Вода наполняла меня, я чувствовала что животик раздувается, стоя раком, казалось я сама засасываю жидкость. Конечно, мне пришлось опорожниться, но девушки еще три или четыре раза повторили процедуру. Я лежала после этого чувствуя себя заново родившейся: тело слегка покалывало от массажа, грудь приятно распирало, животик словно слегка впал и подтянулся, попка чувствовала себя без одежды свободно, и это чувство чистоты!
Девушки хотели еще меня напоить чудесным составом, но в кувшинах он уже кончился. Видимо разгорелась перепалка кому идти за напитком, но каждая хотела сходить, оспаривая этот поход как награду. Наконец одна самая красивая девушка улыбнулась, взяла кувшин и с довольным видом подошла к загородке со скотом. Рядом с дверью стояло огромное животное, привязанное к пальме рогами, и ноги его были привязаны к кольям, вбитым в землю. Девушка казалась на фоне огромной белой туши тонкой темной веточкой. Взяв кувшин, девушка подошла к быку и погладила его по шерсти, а затем рукой погладила свои губки и поднесла к морде животного. Почувствовав запах самки бык заволновался, а девушка присев у его задних ног, начала ласково массировать яйца, почесывая ствол бычьего члена. Член начал расти и показалась безволосая головка, размером с кулак. Тогда девушка рассмеялась и начала облизывать головку, пытаясь взять ее в рот! Но размер головки не позволял это, тогда девушка хорошо облизала головку и взяла ее между грудями, одной рукой продолжая массировать яйца. Приближение извержения девушка не пропустила и быстро поставила кувшин под струю бычьей спермы! Когда поток иссяк, она тщательно вылизала головку, а брызги спермы растерла по своему телу.
Боже, я начинала понимать! Ведь я пила и была вся натерта спермой этого животного! Вот откуда эта мягкость кожи, совершенство форм негритянок! Они принимают сперму постоянно! Но почем же нет мужчин? Я заблуждалась и мне предстояло с ними познакомиться, все что со мной делали было лишь подготовкой! Но к чему?
Прежде чем представить вторую часть этой истории, хотелось бы услышать Ваши отклики!
Девушки и парни, которые хотели бы узнать, что было дальше или предложить что-то, пишите!

Я почти уверен в том, что мои слова ни в коем из вас не встретят серьезного отклика. Может быть правильнее было бы не высказать суждение столь далекое от идей, которыми живет наш век. Однако, я не силах противостоять искушению и все-таки выскажу этот не современный взгляд. Я уверен, что в жизни существует возмездие не потому, что мне захотелось надеяться на отомщение, а как человек на самом себе испытавший неотвратимость судьбы, подводящей черту над свершившимся, какзалось бы случайными событиями. Но не буду больше говорить об этом. Перейду прямо к рассказу о трагическом проишествии, печальный след которого пал на всю мою жизнь. Пусть не обманет никого несколько привольное и слишком отступающее от салонных тем содержание моего рассказа. Впрочем, довольно предисловий. Мне было 26 лет, когда началась война, которую в непонятном ослеплении мы так лого называли gt;. Мой дед и мой отец были военными и я с детства впитал в себя убеждение, что высшая степень человеческого благородства — это военная доблесть. Когда мобилизация оторвала меня от семьи, я ушел на фронт с глубоким чувством радостно выполняемого долга. Оно было так сильно, что моя жена была готова разделить эту горделивую радость. Мы были женаты 3 года. Спокойное и нежное чувство, может не слишком страстных, но любящих друг друга крепкой любовью здоровых людей, не имеющих связи на стороне, не успело еще остыть и разлука быстро стала тягостной для меня. Однако и вдали от жены на фронте я остался безупречно верен ей. Пожалуй это во многом можно объяснить тем, что рано женившись я не поддавался влиянию слишком легкомысленной жизни, которой жили мои однополчане. Только в начале второго года войны мне удалось получить отпуск. Я вернулся из него в точно назначенный день, лишний раз укрепив за собой репутацию не только хорошего, но педантичного и аккуратного офицера. Мои успехи на службе умеряли до некоторой степени мою разлуку с женой, или, если говорить честнее, отсутствие женщин вообще. К весне 1916 года я был одним из адъютантов верховного главнокомандующего. За несколько дней до знаменитого наступления Брусилова я получил предписание спешно выехать в штаб западного фронта с важными документами. От своевременной доставки и сохранения тайны могла зависеть судьба всей компании. В мои руки была доверена участь массы людей. В то время начало сказываться на дорогах наступление, так скоро изменившего все, что нам казалось единственно возможным. Передвижение войск не могло нам дать вагон раньше следующего дня. Нельзя было думать о промедлении и я выехал обычным поездом с тем, чтобы в Гомеле пересесть на Киевский скорый, идущий в Вильно, где стоял штаб фронта. Отдельного купе в вагоне первого класса не оказалось. Проводник внес мой чемодан в ярко освещенное четырех местное купе, где находилась всего одна пассажирка. Я старался не смотреть на нее слишком навязчиво, но успел все-таки рассмотреть тонкое, как бы чем-то опечаленное лицо, глухо закрытый с высоким воротом костюм показался мне траурным. Мысль остаться с этой женщиной вдвоем почему-то смутила меня. Желая скрыть это неожиданное чувство я самым безразличным тоном спросил проводника: Где здесь можно напиться кофе? — В Жлобине, через 2 часа, прикажите принести? Он хотел поместить на верхнюю полку чемодан, в котором лежал пакет с приказом о наступлении. Я испуганно и так резко, и неожиданно схватил его за руку, что сделав неловкое движение, он внезапно углом чемодана ударил и разбил электрическую лампочку. Я увидел, как женщина вздрогнула от громкого звука, лопнувшего стекла. С бесконечным количеством извинений проводник постелил постель, зажег ночную лампочку и вышел. Мы остались вдвоем. Еще полчаса назад, ожидая на перроне Гомельского вокзала прихода поезда, я мучительно хотел спать. Мне казалось величайшим блаженством вытянуть ноги и склонить голову на чистое
полотно подушки. Теперь сон совершенно покинул меня. Я старался разглядеть в полумраке лицо женщины и чувствовал, что неожиданное ее присутствие воспринимается мною именно, как присутствие женщины. Как будто невидимый неотступный ток устанавливался между нами. Впрочем, я ощутил его лиш позже. Я хотел, но незнал, как мне с ней заговорить. В синем свете ночника едва белеющее лицо женщины казалось красивым и значительным и я невольно ждал того момента, когда она начнет раздеваться. Но она спокойно, будто не обращая внимания на меня, смотрела в окно, повернув тонкий профиль, казавшийся в мраке печальным. — Простите, вы не знаете, где можно напиться кофе?- спросил я наконец, чувствуя всю неловкость этого вопроса. Она молчала и мне почудилось, что ее губы тронула улыбка. Внезапно, решившись, я пересел на ее диван. Она не отодвинулась, только слегка отстранила голову, как бы для того, чтобы лучше разглядеть меня. Тогда, осмелев и уже не пытаясь найти слов, я протянул руку и положил ее на подушку почти около талии дамы. Она резко пересела дальше и вышло так, что ее бедро крепко прижалось к моей руке. Кровь ударила мне в голову. Долго сдерживаемое желание заставило меня не рассуждать и не задумываясь над тем, что я делаю, обнять гибкую талию. Женщина отстранилась, уперлась мне в грудь руками и в слабом синем свете лицо ее бледнело настойчивым призывом. Не владея собой я стал покрывать это лицо поцелуями и она сразу ослабла и сникла. Склонясь над ней все еще не осмеливался прижаться губами к ее алеющему рту. Но против своей воли, совсем инстиктивно рука моя забиралась все выше и выше по туго натянутому чулку. Мои пальцы вздрагивали и в ответ им пробежала по неподвижному телу. Когда за смятыми поднятыми юбками над черным чулком показалась полоса белого тела, она блеснула ослепительней, чем если бы в купе вдруг загорелась, разбитая проводником, лампочка. И тут я наконец понял, что женщина отдается. Ее голова и туловище все также в бессилии лежали на подушках. Она закравала лицо обеими руками и была неподвижна настолько, что никакая дерзость не могла встретить тут отпор. Ноги беспомощно свесились к полу и нестерпимо резала взгляд белизна тела между чулком и легким батистом платья. Тело думало за меня. Тяжелая тугая кровь налила мои члены, стеснила дыхание и я чувствовал какими невыносимыми тисками мешает мне, закрытое на все пуговицы, военное платье. Как будто посторонее, независимое от моей воли тело с силой и упорством стальной пружины просится на свободу и незаметным движением я выпустил его на свободу, расстегнув пуговицы. Рука моя, уже без дрожи, быстро прошла расстояние, отделявшее полоску открытого тела от места более потаенного и пленительного. Мои пальцы чувствовали через тонкое белье гладкий, почти как у девушки живот, коснулись немного упругого холмика, которым он оканчивался. Я почувствовал, как через несколько минут утону, растворяясь в этом покорном совсем как спелое яблоко теле. И в эту минуту я заметил, что дверь в коридор не совсем прикрыта. Закрыть ее на замок было делом всего нескольких минут, но их хватило, чтобы освободить для гредущего наслаждения ту часть моего тела, которая была разительно нетерпеливее, чем я. Никогда до того дня я не испытавал такого всепоглащающего припадка сладострастия. Как будто из всех пор моего существа, от ступней до ладоней и позвоночников вся кровь с бурной силой устремилась в единственный канал, переполнила его, подняв силы на высоту еще небывалую. Я почувствовал, что каждая минута промедления наполняет меня страхом, как бы боязнью, что телесная оболочка не выдержит напора крови и в недрах женского тела вместе с семенной влагой потечет алая, горячая кровь. Я поднял, по прежнему сжатые ножки, положил их на диван и, приведя свой костюм в порядок, вытянулся около женщины. Но скомканный хаос тончайшего батиста мешал мне. Думая, что это сбившаяся слишком длинная рубашка, я резким движением отвернул ее наверх и сейчас же под еле ощутимым покровом ткани почувствовал [5] [6] [7] шелковистую пышность мягких курчавых волос. Мои пальцы погрузились в ее глубину, которая раздалась с покорной нежностью. Как буто я коснулся скрытого, невидимого замка, тот час же сжатые ножки вздрогнули, согнулись в коленях и разошлись. Мои ноги без особого усилия разжали их до конца. Капля влаги, словно слеза, просящяя о пощаде проступила через батист на мои руки. Меня переполняло предчувствие неслыханного счастья, не возможного в семейной жизни. Но эта семейная жизнь связала меня. Она не дала достаточного опыта, чтобы справиться с секретом женских застежек. Я бестолково искал какие-то кнопки, чтобы устранить последнюю преграду, я тянул какие-то тесемки, но все было тщетно. В несебя от нетерпения я готов был разорвать в клочки ненавистный кусок батиста, когда в дверь резко постучали. Не хватает сил описать мое раздражение, когда проводник сказал, что скоро станция и можно напиться кофе. Я грубо сделал замечание, что нельзя ночью из-за каких-то пустяков будить пассажиров. Он обиделся, а пререкания с ним отняли у меня с ним несколько минут. Когда я вернулся в купе, в позе женщины не произошло, повидимому, никаких изменений: ее закинутые руки по-прежнему закрывали лицо, по-прежнему белели обнаженные ножки, я по-прежнему хотел этого тела, но уже не было былой жажды. Поборовшее меня нетерпение исчезло на столько, что я почти испугался, когда приникая снова к этому телу я почувствовал, что устранено последнее препятствие к обладинию им:кудрявый шелк, необыкновенно кудрявых пушистых волос был открыт, моя рука свободно коснулась таинственного возвышения и легко скользнула в эту влажную глубину. Но увы, это была только рука. Все остальное будто бы потеряло последнюю охоту погрузиться за ней. Соблазнительная прелесть ножек была теперь широко раскинута, так, что одна из них падала на пол, не давая мне другого места, как среди уютного беспорядка:женщина ждала и я не мог обмануть ее ожидания, но в тоже время небыло ни какой возможности дать на него быстрого и убедительного ответа. Острый, унизительный стыд охватил меня. Стыд, доходивший до желания сжаться в комок, стать меньше и незаметнее. С какойто дьявольской насмешкой на это желание откликнулось всего одна часть моего тела, та самая, которая повергла меня в этот стыд. Больше я не мог сомневаться — это был крах, банкротство, позорный, неизкупимый провал. Я не мог сознаться в этом — моя рука продолжала ласкать тело женщины — она с деланным жаром приникала к ее поверхности, она дерзала даже прикосаться к самомму соблазнительному ее тайникй и строжайшему выходу, жаждущему, чтобы его закрыли. Я, имитируя внезапно угасшую страсть, отвел маленькие детские ручки от лица. Я видел крепко сжатые ресницы, рот, стиснутый упрямым нетерпением. Я впился в этот рот искусственным исступленным поцелуем и тонкая рука закинулась на мою шею, прижала меня к себе. Однако пауза длилась слишком долго… Другая свободная рука упала вниз, летучим прикосновением прошла по моему беспорядочному костюму, едва слышно коснулась… В прочем нет, она ничего не коснулась. Весь ужас был в том, что у меня даже не осталось ни чего, что могла бы, хоть с некототрым удовольствием, коснуться женская рука. Да, да я сжался в комок , я съежился от стыда и женщина поняла. Она сделала движение, как бы желая сесть… Но я не хотел признаться в поражении. Я не мог поверить тому, что страсть, только что столь необычная могла покинуть меня бесповоротно. Я надеялся поцелуями вернуть ее прилив, я насильно разжимал, упрямо сжатые губы, вливаясь в них языком. Очевидно, я был ей просто противен. Я хотел приподняться, однако ее руки не отпускали меня, они с силой пригнули мою голову и подбородок прижался к овалу маленькой груди. Твердый, как кусочек резины сосок вырвался из распахнувшейся блузки и я почувствовал опять прилив в застывших истомой икрах. Я целовал это темное острие с иступлением, и с жадностью и всю крохотную как яблоко грудь втягивал поцелуем в свой рот и чувствовал, как груди набухают, делаются полнее от томящего их желания.
Рука женщины все более настойчивее отталкивала мою голову и, вдруг, я услышал приглушенный, с трудом прошедший через губы голос: Поцелуйте хоть меня. То были первые слова, произнесенные ей за вечер. Мой рот потянулся к губам, яркая краска которых алела при слабом свете ночьной лампочки. Но она с особой силой прижала мою голову к своей груди и толкала дальше вниз, а сама в быстром движении передвинула тело на скользкой подушке и я опять услышал измененный, задыхающийся от нетерпения голос: Да нет, не в губы… Не ужели вы не поняли. Поцелуйте меня там…. И я действительно едва понял. Конечно я слышал о таких вещах. Немало анекдотов рассказавали об этом мои сотоварищи. Я даже знал имя одной французской кошечки. Но я никогда не представлял, чтобы это случимлось в моей жизни. Руки женщины не давали мне времени на изумление — они впились коготками в кожу под волосами, ее тело поднималось все выше и выше, ноги расжались, приблизились к моему лицу, поглотили его в тесном объятии и когда я сделал движение губами, чтобы захватить глоток воздуха, острый, нежный и обольстительный аромат опъянил меня. Мои руки сжали в судорожном объятии мальчишеский стан и язык утонул в поцелуе бесконечном, сладострастном, заставляющем забыть все насвете. Больше не было стыда… Тонкий и острый аромат дышал у моего жадно раскрытого носа, мои губы впитывали в себя, тонули в непрерывном лобзании, томительном и восхитительном. Тело женщины изгибалось как лук, натягиваемый тугой тетивой и влажный, жаркий тайник в бесчисленных поворотах все вновь приникал к моим поцелуям. Как буд -то живое существо, невидимый оживший цветок небывалой прелести впитывал в себя все безумие страсти, неведомой мне в 26 лет. Я плакал от счастья, Мой рот, мои щеки были влажными. Возможно, что это были не слезы, мой язык плавал в блаженстве и я содрагался от радости, чувствуя, что женщина готова замереть в судорогах последней истомы. Легкая рука опять ласково, опрашивая, пробежала по моему телу, на секунду задержалась на тагостном затвердевшей его части, сочувственно и любовно пожала бесполезно вздувшився кусок кожи. Так наверное, ласковая девочка прижимает ослабевшую оболочку шарика из которого вышел воздух. И эта дружеская рука сделала чудо. Это было буквально пробуждение из мертвых. Неожиданное и стремительное воскрешение лазаря. С перва чуть заметно тронулась его голова, потом слабое движение прошло по его телу, наливая его новой свежей кровью. Он вздрогнул, качнулся как буд-то бы от радости и слабости и вдруг встал во весь рост. Желание благодарно поцеловать изцелившую меня женщину переполнило мою грудь. Я сильно прижался щеками к бархатистой коже ножек, оставляя на них следы влаги, потом оторвался от ее источника. Ароматная теплота дохнула в лицо воскресшего лазаря и жадный, нетерпеливый, мучительно сладострастный тайник поглатил его в свои недра. Наслаждение было мгновенно, как молния и бесконечно, как вечность. Все силы моего ума и тела соединились в желании дать как можно больше радости полудетскому телу сжавшему меня в своих объятиях. Ее руки сжимали мою шею, впивались ноготками в мои руки, касались волос, незабывая о прикосновениях более интимных и восхитительных. Не было места, которое не чувствовало бы этих прикосновений. Буд-то у нее вдруг стало несколько пар ног и рук. Я сам чувствовал невозможность выразить двумя руками всю степень нежности и страсти. В моменты, когда пальцы бродили по спелым яблокам налившихся грудок мне было мучително, что я не имею еще рук, чтобы ими прижать ближе к себе обнимавшие меня бедра. Я хотел бы как спрут иметь 8 пар рук, чтобы ими вмять в себя ее тело. Мгновение или вечность продолжались эти объятия, я так и не знал. Внезапно, обессиленные мы одновременно разжали объятия. Замирая от счастья и томления я заснул рядом с ней почти мгновенно. Разбудил меня осторожный шорох, как иногда в самой глубокой тишине может разбудить слабый скрежет мыши. Еще бессознательно я приоткрыл [5] [6] [7] глаза и увидел, что женская фигура, наклонившись на корточках над полом ищет что-то или желает прочесть при слабом свете. Рядом с ней никого не было. Я мгновенно приподнялся, но в этот миг раздался испуганный крик: Не смейте смотреть, я раздеваюсь, отвернитесь! Мне трудно было удержаться от смеха. Эта неожиданная стыдливость после всего того, что произошло была слишком забавна. Но я послушно закрыл глаза с чувством некоторого удовольствия, которое всегда нам доставляет мысль, что мы обладали женщиной слишком доступной и не лишенной стыливости. И как только мои веки опустились, я снова почувствовал приступ непобедимой дремоты. Однако женщина не дала мне уснуть, прежде чем я не ушел на свою постель. Я разделся, вымыл водой лицо и погрузился в неясную прелесть сновидений — одного из них запомнилось мне. Мне врезался в сознание лишь последний из них. Мне грезилось, что ранним утром я лежу в постели у себя в комнате, где прошли мои детство и юность. Я сам еще юн, мне не было еще 17 лет и, только, что проснулся и, через опущенные веки чувствую, как сквозь прикрытые ставни, солнечное золото врывается в комнату и в сверкающих полосках пляшут серебристые пылинки. Крошечный, ласковый котенок, играя бегает по моему телу. Движения его бесшумны и осторожны, как будто он боится разбудить меня. Маленькие лапки приятно щекотят кожу. Вот он пробежал по ногам, остановился как буд-то в раздумье — идти ли дальше и свернулся клубочком. Внезапно во мне пробудилось сознание и я увидел подчти совсем освещенное купе. Поезд стоял. Женская мордочка, любопытная и смешная, как у котенка, приснившегося мне, смотрела на меня. Незнакомка — ведь я даже не знал ее имени — сидела на постели и облакотившись на столик, разделявший наши диваны, наблюдала за мной. Теперь я мог наконц рассмотреть ее лицо. Оно было почти по-детски узко и розово. Может быть свет зари придавал ему молодой и утренний блеск. Первые лучи солнца падали на короткие, как у красивого мальчика, волосы, дрожали в них тысячами искорок. А в глубоких глазах ее светилось мальчишеская шаловливость. Я проследил за направлением голубых глаз и почувствовал, что краснею. Мое одеяло было откинуто, смятое белье, почти до пояса, открывало тело. О, это было не совсем скромное зрелище. Совсем напротив…. Но это зрелище не смущало мою соседку: ее рука как шаловливый котенок, пальцами царапала мои бедра и живот. Мгновенно сон покинул меня, она прочла это сразу по той искре, которая одновременно вспыхнула в моих глазах и дрогнула под ее рукой. Раздался мелодичный смех: Наконец-то, можно ли быть таким соней? Я хотел дотянуться к ней, но она предупредила мое желание — Не надо, я хочу к вам — и быстро перебросила свое тело ко мне на диван. Я остался лежать не подвижно. Она села в ногах, подобрала по-турецки ноги и с улыбкой смотрела мне в лицо. Острия полудетских грудей слабо виднелись сквозь тонкий батист рубашки, такой короткой, что она совсем оставляла открытыми ее ножки, блестящие коготки на них прижимались к полотну простыни. Круглые колени слегка приподнялись и безупречной чистоты линии вели от них к бедрам и к розовому мраморному животу. Там, где линии готовы были соединиться, на меня смотрел, разделяя их, большой удлиненный глаз. Он не был светел и смешлив как глаза женщины. За густой тенью приподнятых ресниц его глубокий взгляд как-будто пристально и серьезно смотрел мне прямо в глаза. Я не мог оторвать их от продолговатого, слегка расширенного разреза, из которого выглядывал неправильной формы зрачек. Казалось, что этот глубокий серьезный взгляд таинственно и неслышно дышет, чуть заметно сужая и расширяя веки, еще немного опухших ото сна — это дыхание приоткрывало какую-то неведомую глубину, давала видеть самое сокровенное существо женской души…. Да, да…. Именно так мне показалось, что сама душа женщины пристально и зовуще смотрит на меня, увеличивая собой красоту по-турецки скрещенных ножек. Этот настойчивый взгляд потрясал каждый нерв. По всем моим членам пробежала
искра желания и зажженый ее огнем светильник взымел перед женщиной огненный язык пылающего тела. Насытившись волнением, которое она читала в моих глазах, Елена она уже после сказала как ее имя, сделала легкое движение, приподнялась на коленях и мерцающий гипнотизирующий взгляд стал еще глубже, расширился нетерпеливым вниманием. Я ждал… Елена придвинулась ближе, ее круглые колени крепко и нежно обхватили мои бедра и она стала медленно приподниматься, приближая свое тело. Каждый фибр трепетал во мне от предчуствия и я знал, что через мгновение наступит наслаждение столь сильное, как испытанное несколько часов назад. Я почти ощущал уже, как душа погружается в на долго томившей меня, коснувшись зрачком той точки, которая жаждала погрузиться в ее глубину, Елена быстро опустилась ножками на обнаженное тело и стала гибким кошачьим движением приближаться ко мне. Не знаю сколько времени продолжалась эта пытка блаженством. Как буд-то ни одной минуты тело женщины не оставалось не подвижным и в то же время изгибы его были вкрадчивы и медленны, что казалось, что я никогда больше не смогу увидеть взор, так долго томившей меня. Жнщина приближалась ко мне, прижимая груди, плечи…. все также обнимая меня коленями…. И вдруг я ощутил у себя на губах густые шелковые ресницы, припухшие веки закрыли мой рот и розовый требовательный зрачек коснулся моего языка. О…. о…. Теперь я не был безрассуден и нетерпелив, как ночью. Я уже умел расчитывать силу и нежность моих ласк. Я знал, какие струны наиболее отзывчиво, пленительно и пленительно и послушно отзываются на зов моей страсти, почти жестокой от невозможности найти себе утоление. Елена сжалилась надо мной. Внезапно ее тонкая талия надломилась, руки упали к моим коленям, мои бедра на мгновение ощутили упругость ее груди и с неразимым содраганием всего существа я почувствовал ответную ласку. Она былы непередаваемо сладостной…. Ножки Елены сжали мою голову, ее ноготки бессознательно царапали мои ноги, ее ротик ласкал вибрирующую от наслаждения кожу, неисчеслимым количеством поцелуев, легких, мгновенных и влажных. Теперь горячие влажные губы впились в мое тело, которое исчезло за их мягкой тканью так, что почувствовал прекосновение острых зубов, чуть-чуть прижимавших при поцелуе напряженное тело… Я отвечал им с иступлением. Момент сильнейшего иступления приближался… Наконец я не выдержал. Нежно, но сильно, взяв ее за покатые плечи, я скользнул руками ей под мышки и через тонкий батист рубашки ощутил снова набухшие округлости ее грудок, вздымающихся часто прерываемым дыханием. Гладя, приподнявшиеся, соски я осторожно начал ее тянуть к себе, ощущая как неохотно и медленно ее рот скользит по напряженности моего члена. Непередавемое ощущение охватило меня. , когда я почувствовал, что ее губы сомкнулись на пылающей головке, я опрокинул ее рядом со мной на диван. Она сдавленным голосом прошептала: Подожди, скинь все это… Делом мгновения освободить ее от сорочки. Ее ноги медленно согнулись в коленях и разошлись, показывая мне ненасытный, теперь уже с синевой, продолговатый глаз…. Скинув с себя, оперевшись коленями в скользкую подушку дивана между ее отласными бедрами и обхватив руками ее плечи я стал в слепую, растягивая наслаждение, стараться ввести горящий от желания, переполненный взбунтовавшейся кровью, факел в этот влажный, ждущий еще неизведанное наслаждения… Принимая мою игру, Елена, обхватив одной рукой мою шею и прижав мою грудь к своей детской, как спелое яблоко, набухшей груди, свободной рукой взяв за головку члена, стала водить ей вдоль припухших век , не пуская в глубь. Ее поцелуи осыпали мое лицо и грудь мелкими укусами, усиливая ощущения нетерпения и желания. Наконец, она дивным движением рта предложила мне свои тоже уже синеватые вздувшиеся губы, в которые я, неожидая дальнейших приглашений впился, проникающим до глубины женской души, поцелуем, ощущая прохладные ее зубы и трепещущий язык, который старался протиснуться в мой рот. Одновременно с этим я почувствовал, [5] [6] [7] как она медленно расслабила сдерживающую мой порыв руку и, скользя по моей коже, впустила меня в себя…. Не знаю сколько прошло времени. Тело женщины изгибалось в параксизме страсти. Руки рвали полотно простыни, вдруг она ослабла. Ее губы оторвались, ножки, судорожно сжимавшие мою спину, разжались и ее безжизненное тело распростерлось подо мной. Я освободил ее от своей тяжести. Ее горячая щека лежала на моем плече. Не смотря на то, что я до конца испытал наслаждение, я все еще не был утомлен. Я хотел возобновить ласку, но ее умоляющий голос остановил меня: Нет, нет… Подожди, дай мне прийти в себя. Медленно протекали минуты. Солнце поднялось над горизонтом и шелк волос на теле женщины отливал золотом так близко, что дыхание шевелило их нити, на которых влага блестела, как роса на утренней заре. Елена приподняла голову и сейчас же откинулась назад, опять вытянув ножки. Уютная теплота во впадине под коленкой притянула мои губы. Это прикосновение пробудило Елену от ленивого утомления и покоя. Мелодичный смешок мешал ей выговорить: Ой, ой, не надо…. Оставь меня, я боюсь… Ой, ой, не могу…. Ха, ха, ха, ха… Пусти, боюсь щекотки… Слова путались со смехом. Она извивалась, сбивая в клубок простыни, касаясь моего лица, то пушистым золотом волос, то нежным овалом коленок и розовым перламутром ноготков на небольших ступнях. Одним прыжком она снова очутилась у меня в ногах, оправила рубашку и я понял, насколько она устала от той полноты утомления, которое она уже впитала. — Еще нет, бедненький, тебя обидели, тебя забыли, -она говорила не со мной, она обращалась прямо к тому, кто смотрел ей в лицо взором, полным желания. Прости миленький, прости глупенький… Иди ко мне… Вот так…. Сюда. Опять круглые коленки обхватили крепко мои бедра, красный язычек выглянул из маленькой, жадно раскрытой пасти. Жаркий зев ее приближался наконец горящему перед ней светильнику. Влажное тело дышало около воспаленного его венчика. Я видел по лицу Елены, что она снова поддается опъянению. Ноздри раздулись, полузакрытые глаза мерцали глубокой и почти бессознательной синевой. Рот приоткрылся, обнажая мелкий жемчуг зубов, сквозь которое чуть слышелся шепот: Ну иди… Так… Теперь хорошо… Нет, не спеши. Она не только звала, ее рука вела за собой указывая путь и не пускала дальше, удерживая в глубине своего тела часть моего тела, не давая ему совсем погрузиться в блаженство. Она вытянула ножки так, что они оказались у меня подмышками и откинулась всем корпусом назад, села на мои согнутые колени. Я готов был закричать от боли, и в тоже время восторг острого наслаждения пронизал меня. Наверное, и Елена испытывала боль. Ей трудно было говорить: Подожди, подожди еще несколько секунд, это так восхитительно. Мне кажется, что я сейчас поднимусь на воздух. И она делала движения, как бы приподняться, чтобы облегчить напряжение живой пружины и снова откидывалась назад, испытывая облегчение. О, это были не передаваемые пытки страсти. Не знаю, смог бы ли я выдержать до конца, но в то время, когда Елена, опершись ладонями приподнялась надомной и, помедлив немного собралась снова откинуться на мои колени, раздался лязг буферов, сильный толчек рванул поезд. Руки женщины не выдержали падающего тела, и она со всей силы опустилась ко мне, принимая до самых глубин мое жаждующее минуты последнего слияния тела. Ритм быстроидущего поезда удесятерял степень наших ласк, это последняя минута наступила. Елена заснула в моих объятиях розовая, нежная и обнаженная. В Вильно поезд пришел около полудня. Я не нашел в себе сил расстаться с этой женщиной, так внезапно появившейся в моей жизни. Мысль о разлуке казалась мне нелепой. Все мои чувства, желания были пронизаны ею. Вожделение было непрерывно. Особеный приступ его я испытал, когда Елена, отдохнувшая и свежая оделась и я увидел ее в строгом черном платье и густой вуали глубокого траура. Контраст
этого печального одения, с теми минутами, каждую из которых еще помнили все клеточки моего тела, был так соблазнителен, что мне захотелось тут же в купе еще раз обладать ею. Но она резко отстранилась, как будто этот костюм напоминал нечто, тень чего не позволяла быть прежней. Меня охватил страх, что, может быть, в конце дороги окончена и наша близость. Я спросил: Мы остановимся вместе? Я бы очень хотел… Мой страх был напрасен — она согласилась и еще по дороге в гостинницу gt;, на Георгиевской, я мог убедиться, что она не хочет забыть о моем теле. Ее рука настойчиво укрылась под складки длинного френча. Я ощутил через двойную ткань одежды ее теплоту. Потом она стала осторожно устранять покровы, мешающие более интимным прикосновениям. Мы ехали в открытом автомобиле. Она сидела не слишком близко от меня. Узкий овал ее лица под густой вуалью был печален и строг. Ни один человек, глядя на нас не мог заподозрить ничего похожего на самую малейшую вольность, и в тоже время неумолимая рука гладила, сжимала, щекотала, играла моим телом, как забавной бесчувственной игрушкой. Не знаю, каково было выражение моего лица, когда мы вошли в вестибюль гостинницы. Наши тела сплелись, как только закрылась дверь за коридорным, принесшим наши вещи. Тотчас же, как только прошел порыв, охватившый меня, когда я вошел в номер, я осведомился по телефону, кода командующий фронтом может меня принять. Мне ответили, что он уехал на осмотр позиций под Ковно и вернется только на другой день. Таким образом, в нашем распоряжении была еще одна ночь и я твердо решил, что с этой женщиной не расстанусь. Что я буду делать, как сложатся наши отношения, как скрывать от жены — ничто это не осозновалось мной с какой-либо ясностью. Я даже не знал, кто моя спутница. Ее траур придавал надежду, что она вдова. Судя по тому, как она легко согласилась занять со мной одну комнату — общественное мнение ее не пугало и не могло служить препятствием к продолжению нашей связи, хотя остатки инстинктивной стыдливости, особенно милые в сочетании с совершенным бесстыдством, с которым она отдалась мне заставили ее долго не открывать мне, когда я вернулся из парикмахерской и постучал в дверь. — Нет нельзя, я не одета, — ответила она, и я услышал возню передвигаемых вещей. Я настаивал, но она отказывалась открыть дверь сначала рассержено, почти испуганно, потом шутливо: Ни за что. Пожалуй не надо добавлять, что, как только ябыл впущен в комнату эта стыдливость стала не такой беспощадной. Мы долго бродили по городу. Зашли в старинный монастырь, блуждали по тенистым аллеям сада gt; и даже совершили прогулку по быстрой Велме, текущей среди холмистых пестрых берегов. Наступил тихий и нежаркий июньский вечер, когда мы перед ужином снова зашли в gt;, чтобы немного передохнуть и переодеться. Нечего и говорить, что нам удалось только второе…. Я был не в силах смотреть, как из под траурного платья обнажалось гибкое, розовое тело. Каждое движение его, уловленное моими глазами, немедленно передавалось безошибочными рефлексами по всему телу, сосредотачивая кровь и мускулы в одном, вновь и вновь пробуждающимся, желании. Нет, нам не удалось отдохнуть эти полчаса, и в сиреневом сумраке вечера было заметно какие глубокие, сладострастные тени легли под глазами Елены. Эти глаза мерцали вспыхивая отблеском пержитого наслаждения, то потухали под тяжестью перенесеной усталости. Ее руки, ослабевшие от объятий, беспомощно повисли вдоль склоненного в неподходящей истоме тела. Заласканные мною колени сгибались лениво и бессильно. Маленькие ступни едва-едва влачились и медленное их движение обвивало вдоль мальчишеских бедер тяжелый шелк ее платья. Когда я следил за его изгибами, мне казалось, что я вижу обнаженные точеные линии икр, ласкаю глазами уютные ямочки под коленями, созерцаю безукоризненный подъем бедер, увенчанный как ореолом пучком чуть рыжеватых волос, над шелковым клубком которых вздымается розовый мрамор гладкой чаши ее девичьего живота. [5] [6] [7] Мне казалось, что я погружаюсь взглядом в полную наслажденя глубину тайника, едва прикрытая дверь которой темнела, сжатая соединением из нежной стройности ножек. Но в то же время усталасть все больше овладевала мной:она делала вялыми, ленивыми руки, сковывала движения ног и расслабляющем проходила по икрам. Я начинал опасаться повторения страшного и странного паралича, который так внезапно овладел мною накануне. Я хотел отказаться от наслаждения, так как дремота начинала окутывать меня. Я все еще мечтал о нежности объятий и трепетал от страха, что завтра, быть може, должен буду расстаться с Еленой. Мы рано пришли домой в номер, поужинав у gt;, где на счатье удалось получить несколько бутылок вина. Я выпил его почти один, так как Елена сделала лишь несколько глотков и больше не захотела пить: Ты не даешь мне прийти в себя, шутливо отказалась она. — Я пьяна и без вина…. Нет, теперь спать, — решительно откланила она попытку объятий кода мы вошли в комнату. -Я еле держусь на ногах. Несколько быстрых движений она сбросила платье, которое пало к ее ногам. Открывая как бы совсем новое существо. Не садясь, держась за спинку стула, сняла чулки, высоко открыв белизну ножек, потянула за тесемки пантолоны, нетерпеливо пошевелив бедрами, от чего края батистового платья разошлись и сомкнулись, обнажив на мгновение кудрявый холмик. Как буд-то чужое, бешеное существо с невыносимой силой пыталось разорвать преграды, мешавшее ему снова наслаждаться этим зрелищем. Вся гордость моего мужского существа встала на дыбы. Я тоже встал. Елена через плечо насмешливо поглядела на меня, сбросила лифчик, осталась в одной рубашке и, подойдя к туалетному столику стала умываться. Я следил за ней пожирающими глазами, сдерживать себя с каждой минутой становилось все труднее. Она подняла высоко над головой руки, потянулась кверху движением, от которого высоко поднялась рубашка над ямочками колен. Я замер в ожидании… Еще несколько движений и снова блеснет…. Как будто угадав мое желание Елена засмеялась, и нагнувшись над чашкой стала умываться, брызгая себе в лицо водой, вскрикивая от удовольствия. Ее торс округлился и приблизился, ее склоненное тело как бы предлагало себя моим прикосновениям. Я подошел к ней дрожа от возбуждения. Слегка обернувшись, она смотрела на меня с улыбкой, в которой снова показалась знакомое мерцание страсти. Все мое существо напружинилось в одном желании. Я вплотную подошел к ней, задыхаясь от ярости, как убийца, готовый вонзить нож в тело своей жертвы. И я вонзил его! Я погрузил клинок во влажную горячую рану до последней глубины с таким неимоверством, что Елена затрепетала:ее голова склонилась на руки, судорожно вцепившиеся мраморный столик, маленькие ступни оторвались от пола и обвились вокруг моих напряженных икр. Не знаю, чей стон, мой или ее, раздался заглушенный новым приливом наслаждения. Упоение, охватившее Елену, было мгновенным. Она безжизненно повисла на моих руках, ее ножки неуверенно, шатаясь, ступили на пол и она, наверное, упала бы, если бы не удержала ее опора еще более страстная и крепкая. — Подожди, я больше не могу, ради бога, отнеси меня на постель. Я схватил ее на руки и перенес, как добычу. Пружины матраца заохали с жалобой обида под тяжестью наших тел. Но Елена молила о пощаде. Прошло несколько радостных минут, прежде чем она позволила возобновить ласку. Ее ножки раскрылись, руки снова приобрели прежнюю гибкость, волна маленьких грудок высоко подняла твердые жемчужины сосков. Она опять хотела меня. Держа рукой ствол моей страсти, она передавала силы своей благородной страсти в пожатии длительном, чуть слышном и сердечном. Она любовалась…. -Подожди, дай посмотреть, как это красиво…. Он похож на маленький факел, пылающий огнем. Я как будто чувствую как его пламя
жжет опять внетри меня. Во так…. Мне кажется… Она лепетала, теряя сознание от вожделения. — Дай поцеловать…. Вот так… Мне кажется, что он передает поцелуй вглубь моего существа. И вдруг она рассмеялась в восхищении своей мысли. — Какой ты счастливый. Ты можешь ласкать самого себя. У меня была сестра на год старше меня. Мы садились утром на постели и изгибались, стараясь прикоснуться губами. Иногда мне казалось, что остается совсем немножко…. А потом мы ласкали друг друга. Она притянула меня к себе, закинув почти на шею ножки, впилась коготками в мой торс и я почувствовал, как упругие, словно маленькие комочки резины пятки, скользят, то поднимаясь, то вновь забираясь по моей спине. — Еще, еще, — шептала она и я удесятерял ласки в стремлении дать ей полное блаженство, хотел погрузиться еще хотябы на несколько миллиметров глубже в это тающее от сладострастия тело. — Поцелуй меня, — попросила Елена, указывая на впадину, разделяющую вздымающиеся грудки. — Мне кажется, что он достает до этого места. Снова наступил параксизм страсти, неразделенной мною. Я уже не владел собой:прекратить ласку было свыше моих сил, хотя как будто не часть моего тела, а металический неумолимый поршень с тупой жестокостью терзает распростертое тело женщины. Иногда в ней опять мгновенным огнем вспыхивала жизнь, но эти минуты были все короче: судорога упоения наступала все быстрее. Казалось, все мое тело обратилось в один, лишенный мысли и воли, орган сладострастия. Я сам был измучен, задыхался, жаждал, чтобы поток влаги потушил наконец, жар, не дающий ни мне, ни Елене наслаждение. Она молила: Подожди, оставь меня. Я больше не могу, мне кажется, так можно умереть. Ведь это 6-й раз… Но я не мог, был не всилах оставить ее, хотя от боли она временами стонала. Наконец, почувствовав приближение минуты, когда по затылку начала растекаться теплая волна удовлетворения, я, прижимая к себе ее груди, впился зубами в ее губы. Она, помогая мне, вновь закинула на спину ножки и обхватила меня всего. Тело женщины извивалось подо мной, руки рвали полотно простыни, сильная волна наслаждения захлестнула меня так, что я на несколько секунд потерял сознание. Когда я очнулся, она вся ослабевшая лежала подо мной, губы ее оторвались, ножки разжались и она безжизненно закрыла глаза. Пружины матраца жалобно заскрипели, когда я освободил ее от своей тяжести, шатаясь пошел к умывальнику. Я плеснул воды себе в лицо, почувствовал, как холодные струйки текут мне за воротник, придавая мне бодрости и вливая новый запас сил. Когда я вернулся к Елене, она по прежнему лежала на спине с раскрытыми ножками. Правая рука ее безжизненно свисала с кровати. Я нежно взял эту белоснежную в сумерках руку и осторожно положил ей на грудь. Как ни странно, но не смотря на испытанное мной только что наслаждение, эта обнаженное тело вновь привлекло меня, я, почти не касаясь ее, как ветерок поцеловал ее слегка раскрытые губы. Елена открыла глаза, очевидно заметила, что я снова хочу ее. Она протянула руку к столику кровати, приподнялась и я едва удержался, чтобы не вскрикнуть. Я испытал вдруг настоящее пламя тонкой кожи. Елена ухватила мой вновь оживший от ее близости член ладонью, наполненной одеколоном. Я был потрясен внезапной болью и повалился на смятые простыни, потеряв способность сознавать, что она хочет делать. Склонившись надо мной, мальчишеской кудрявой головой, Елена дула на обнаженную кожу, и эта легкое дуновение давало необычайно нежное удовлетворение. Потом воспаленного места коснулись губы и влажный острый язычек, приникая к сухой коже и дразня бесконечной нежностью начал бродить по чутко вибрирующей живой [5] [6] [7] струне. Ее руки бродили по моему телу почти не касаясь его. От ее вздрагивающих пальцев исходил ток все растущей страсти. Елена как бубто передавала на расстояние всю силу, воспринятую у меня в час непрерывной ласки. Кончики ее пальцев излучали сладострастие, томление, разливающееся по всему телу. И когда эти пальцы прикасались тугому, налившемуся клубку мускулов и кожи, я чувствовал, что минута освобождения приближается. Прикосновение губ, языка длилось все чаще, все настойчивее и, наконец, они слились в одно неодолимое наслаждение — страстная предсмертная дрожь прошла по всему моему телу, стон вырвался из моего стиснутого рта. Густая, бурная волна взмыла и пролилась, впитываемая жадно приникшими губами Елены. Я видел, как по ее напряженному горлу прошел глубокий вздох, как будто она сделала глубокий сильный глоток. Я ослабел, теряя сознание от блаженства и бессилия. Елена нежно провела по моим мокрым, как у загнонной лошади, бокам мурлыча что-то про себя и тихонько улеглась рядом. Мне же пришлось встать, чтобы утолить жажду, пересохшего от пережитого волнения, горла. Я уже почти не помню, как я лег в постель рядом с ее замученным ласками телом и уснул. Сон был беспробуден и бесчувственен. Я открыл глаза только утром. Елены не было со мной. Я подумал сквозь сон, что, должно быть, еще не поздно и почти тотчас же снова погрузился в полузабытье. Неясные сновидения принесли мне смутные воспминания наступления ласк, пережитых накануне. Тревожным и радостным волнением взмыла отдохнувшая кровь, и в тотже миг я услышал четкий стук женских каблучков и шелест платья, приближавшегося к двери моей комнаты. Сон покинул меня мгновенно. Я почувствовал, что пробуждаюсь отдохнувшим, полным бодрости и сил. Я приподнялся на локти и вытянул голову по направлению к двери, из которой должна была появиться Елена, ждал так напряженно, как ….. Но нет, то была не она, шаги прошли мимо. Шелест платья раздался близко и затих в конце коридора. Это становилось страшным — отсутствие Елены продолжалось слишком долго. Какое-то неприятное и смутное предчувствие коснулось моего сознания. Я встал вдруг, не сознавая еще в чем дело, стал быстро одеваться. Платья Елены не было на кресле около кровати. Чемодан, в котором был приказ, торчал из под неплотно прикрытой дверцей платяного шкафа. В памяти моей мгновенно пронеслась едва освещенная фигура Елены, склонившаяся в темноте купе над моими вещами, ее испуганный голос: Не сметь смотреть. Ее отказ впустить меня в номер, когда я неожиданно быстро вернулся из парикмахерской. Чувствуя, как смертельный холод коснулся моих волос, я распахнул дверцу шкафа и увидел, что мой чемодан отомкнут. Приказ изчез. Сомнения быть не могло:эта женщина одурачила меня как мальчишку, достигнув своей цели. 26 лет достойной осмысленной жизни, семья карьера, честь- все рушится в приисподнюю. Я чувствовал, что гибель стоит за моими плечами, но может быть больше, чем ужас перед ответственностью, заслуженного позора, страха, невыгосимого стыда перед ответственностью, перед ответственностью за свою небрежность — меня мучала мысль, что для этой женщины я был не больше, чем случайным происшествием, которое ей пришлось пережить, чтобы достигнуть цели совершенно не связанной со мной. Она действительно играла мною, как котенок играет с мышью. Меня переполняла злоба, и еще не выносимее было сознавать, что никогда больше глубокий, влажный, затененный шелковистой путаницей вьющихся ресниц, дышащий то суживаясь, то расширяясь сладострастный взгляд из под батиста рубашки не возникнет передо мной и не поразит каждый нерв неистовым и нежным призывом. Я понял, что лишился этой женщины и это было свыше моих сил. Я должен был разыскать ее, чтобы исполнить свой долг офицера и утолить свою жажду мужчины. Во чтобы то ни стало, я найду ее или спасу, или погибну с ней вместе. Через 10 минут я мчался в автомобиле по пыльной шоссе, ведущему к Оранам. Не стоит рассказывать, как я нашел верный
след. Теперь я пожалуй даже не мог бы объяснить этого. Скорее мне помогла безошибочная интуиция. Все силы ума, нервов и еще чего-то неопределенного в нашем сознании, присутствие чего даже не подозреваем обычно, что в решающие минуты начинает действовать с необычной силой и точностью помогла мне, и к полудню, перебравшись через бесчисленные ряды тянувшихся позициям орудий, обозов, маршевых рот, грузовиков и телег, нагруженных скарбом крестьян, испуганных слухами о близком начале боев и, уходивших в бесмысленно на восток, услыхать в деревне Липляны, что совсем молодая, худенькая женщина в костюме сестры милосердия, за час перед этим наняла подводу, чтобы ехать в Ораны. Такая маленькая и курчавая. Ей сказали, что до Ораны ехать нельзя, там немцы, так не слушает. Машина неслась по выбитой дороге с бешенной скоростью, и я не сознавал уже бега времени. Наконец, вдали показалась жалкая таратайка, в которой рядом с угрюмым белорусом сидела женщина с белой повязкой на голове. Расстояние между нами сокращалось с каждой минутой. Женщина обернулась и я как будто увидел ужас изказивший ее лицо. Она отчаянно замахала руками, вцепилась в плечо возницы и он задергал вожжами, захлестал кнутом по лошади, которая неслась в скач. Стой! — закричали мы, выхватывая пистолеты и выпуская одну за одной все пули. Прижавшись к сиденью, крестьянин остановил бричку. Елена спрыгнула на землю и бросилась к маленькому леску, на расстоянии нескольких саженей от дороги. Я стиснул руку шофера: Корнеев, живей, постарайся объехать с той стороны леса, караульте там, ловите ее, она шпионка! Роковое слово было произнесено. На мгновение мне стало страшно, что спасти ее будет уже не возможно. Но думать уже не было времени и я бросился в чащу невысоких деревьев и густых кустов. Незнаю, как долго я пробыл в лесу. Все кругом было неподвижно и безмолвно:хрустнувшая подомной ветка заставила меня вздрогнуть. Даже птиц не было слышно в этой близости фронта. Много раз я хотел прекратить поиски и выйти в поле, чтобы позвать подмогу. Было ясно, что необходима настоящая облава, которая помогла бы обыскать каждый куст, осмотреть каждое дерево, но всеже не решался уйти. Меня сковывала мысль, что если ее найдут другие, я не смогу уже …. И вто же время я страшился, что она сможет уйти из леса и незаметно скрыться. Надвинулись тучи и стало темно -быть дождю. Я стал настороженно прислушиваться. В чуткой тишине малейший шорох отдавался в ушах. Коричневая белка беспечно взбиралась на высокую тонкую березу и я бессознательно следил за ней глазами. Она не замечала меня, и ее движения были легки и свободны. Она добралась почти до верхушки дерева, перепрыгивая с ветки на ветку передними лапами, привстала, приготовилась к новому прыжку и вдруг затихла, подозрительно новостирив уши. Вся поза ее выражала страх и недоверие. В косых больших глазах ее блестел испуг, как у попавшей в беду злобной старухи — сплетницы. Но она смотрела не на меня. И посмотрев в направлении, куда показывала ее мордочка, я увидел Елену. Она, судорожно вцепилась в ветви дерева и, прижавшись к стволу, как будто желая спрятаться под его защиту, сидела почти на корточках и смотрела на меня таким же злобным и настороженным взглядом, каким следила за ней белка. Я едва не вскрикнул от радости. Нет, это не была гордость офицера, достигшего своей цели и спасшего, быть может, всю армию. Меня пронизал страстный восторг встречи с любимой женщиной. Она была со мной!На едине со мной! В несколько прыжков я достиг дерева и стал взбираться по ломающимся сухим ветвям. Я ничего не говорил, я еще не мог найти слов. Мне надо было обнять ее, ощутить под руками стройное, по каждой черте, до последнего изгиба сладострастное тело. Она впилась в меня взглядом страха и ненавести, слегка приоткрыв по-детски рот. Наконец, моя рука коснулась ее ноги. Я дрожащими пальцами обхватил тонкие икры, но она сильным ударом каблука рассекла мне кожу на бодбородке [5] [6] [7]

Уважаемые читатели! Впервые я представляю на Ваш суд не своих рук дело, а избранные отрывки из классики исторический литературы. Поверьте, что никакой из рассказов, представленный в категории «Экзекуция», «Лесбиянки» и даже «Запредельное» не произведет на Вас такого впечатления, как эти сильные строки из романа Стефана Цвейга «Мария Антуанетта». Роман написан в старомодном романтическом стиле, но проблемы из жизни величайших людей своего времени, затронутые в нем, настолько глубоки, жестки и порой циничны, что им нет аналогов в литературе наших дней. Итак, всего несколько отрывков, и если Вы хоть на минуту засомневаетесь, не сам ли я ли все это написал — возьмите этот роман и прочтите его. Поверьте, там есть моменты, достойные приведенных мной.Отрывок первый (ее жизнь) …никто из этих героев маскарадов Трианона не станет истинным героем истории. Ни один из этих щеголей внутренне, по-настоящему не уважает Марию Антуанетту. Иным из них молодая женщина позволяет несколько больше интимности в общении, чем это подобает королеве, но ни одному, и это бесспорно, она не жертвует собой полностью, ни духовно, ни как женщина. Тот же, кто должен стать единственным для нее и будет им, тот, кто однажды и навсегда завоюет ее сердце, стоит пока еще в тени. И суматошливое поведение статистов, быть может, и служит лишь затем, чтобы скрыть его близость, его присутствие. Однако значительно большую опасность для королевы представляют не эти ненадежные и переменчивые кавалеры, а ее подруги; здесь таинственным образом проявляется сложная игра самых разных чувств. С характеристической точки зрения Мария Антуанетта — совершенно естественная, очень женственная и кроткая натура, испытывающая потребность в самоотречении, потребность в изъявлении таких чувств, которые при вялом, апатичном супруге в эти первые семь лет их совместной жизни остаются без взаимности. Общительная по своей природе, она жаждет поделиться с кем-либо своими душевными порывами, и, поскольку в силу сложившихся обычаев таким доверенным, таким близким человеком не может или еще не может быть мужчина, Мария Антуанетта невольно ищет подругу. То, что дружеские отношения Марии Антуанетты с близкими ей женщинами окрашены нежностью, совершенно естественно. Шестнадцати-, семнадцати-, восемнадцатилетняя Мария Антуанетта, зотя и замужем или, точнее, как бы замужем, духовно находится в характерном возрасте и в характерном положении воспитанницы пансиона для благородных девиц. Ребенком оторванная от матери, горячо любимой воспитательницы, оказавшись возле неловкого, грубоватого мужа, она не имеет возможности доверчиво открыть кому-либо свою душу — стремление, столь же присущее природе юной девушки, как аромат — цветку. Все эти ребячливые безделицы, прогулки рука об руку, обнимания, хихиканье по углам, бешенная беготня из комнаты в комнату, «обожание» себя самой — все эти симптомы «весеннего пробуждения» еще сохраняет ее детское тело. В шестнадцать, в восемнадцать, в двадцать лет Мария Антуанетта все еще не может влюбиться по-настоящему, со всей страстью, со всем пылом юной души. И то, что проявляется в таком бурном кипении чувств, отнють не сексуальное, а лишь робкое предчувствие его, лишь грезы о нем. Вот почему взаимоотношения Марии Антуанетты с подругами тех лет окрашиваются нежными тонами, и безнравственный двор тотчас же с раздражением ложно истолковывает столь необычное для него поведение королевы. Рафинированный и развращенный, он не может понять естественного, начинаются перешептывания, возникают слухи о сафических (лесбийских) наклонностях королевы. «Мне приписывают любовников и особое, подчеркнутое пристрастие к женщинам», — пишет Мария Антуанетта открыто и непринужденно, совершенно уверенная в чистоте своих чувств; ее высокомерная откровенность презирает двор, общественное мнение, свет. Она еще ничего не знает о власти тысячеустой
клеветы, безудержно отдается внезапной радости любви и доверия к кому-нибудь, пренебрегает элементарной осмотрительностью, лишь бы показать своим подругам, как самозабвенно она может любить. Выбор первой фаворитки, мадам де Ламбаль, был в общем-то удачей королевы. Принадлежащая к одному из знатных семейств Франции и поэтому не алчная до денег, не властолюбивая, нежная, сентиментальная натура, не очень честолюбивая, она с искренним дружелюбием отвечает на внимание королевы. Она не вымаливает протекций для своих друзей, для членов своей семьи, не вмешивается в дела государства, в политику. В ее салоне не играют в столь любимые юной королевой азартные игры, она не втягивает Марию Антуанетту в водоворот удовольствий, нет, она тихо и незаметно хранит свою верность, и, наконец…»Отрывок второй (ее любовь) …Но время не стоит на месте, и, хотя это не чувствуется в окруженном каменными стенами квадрате, за этими стенами оно летит на гигантских крыльях. С границ приходят дурные вести: наконец-то пруссаки, австрийцы зашевелились, при первом же столкновении с ними революционные войска были рассеяны. В Вандее крестьянское восстание, начинается гражданская война; английское правительство отозвало своего посланника, Лафайет покидает армию, раздраженный радикализмом Революции, которой он в свое время присягнул; со снабжением продовольствием становится все хуже и хуже, народ начинает волноваться. С каждым поражением войск Революции тысячекратно повторяемое слово «измена» слышится со всех сторон и пугает город. В такой час Дантон, самый энергичный, самый решительный человек Революции, поднимает кровавое знамя Террора, вносит на заседании Национального собрания предложение — за три дня и три ночи сентября уничтожить всех уздников тюрем, подозреваемых в измене. Среди двух тысяч обреченных таким образом на смерть оказывается также и подруга королевы, принцесса Ламбаль. Об этом страшном решении королевская семья в Тампле ничего не знает, ведь она изолирована от живых голосов, от печатного слова. Вдруг внезапно раздается бой набатных колоколов. Марии Антуанетте хорошо известен этот клекот бронзовых птиц несчастья. Она уже знает: едва над городом начинают бушевать эти вибрирующие звуки, тотчас же разражается буря, непременно быть беде. Взволнованные, шепчутся уздники Тампля. Не стоит ли уже у городских ворот герцог Брауншвейгский со своими войсками? Не вспыхнула ли революция против Революции? Внизу же, у запертых ворот Тампля, в крайнем возбуждении совещаются чиновники ратуши с охраной. Примчавшиеся гонцы сообщили, что огромная толпа из пригородов движется к крепости, несет впереди на пике голову убитой принцессы Ламбаль с развевающимися волосами и волочит за собой ее обнаженное изуродованное тело. Эта опьяненная кровью и вином озверелая банда убийц, безусловно, пожелает насладиться действием, которое произведет на Марию Антуанетту зрелище головы ее мертвой подруги, ее обнаженного, обесчещенного тела, подруги, с которой, по всеобщему мнению, королева так долго была в блуде. Растерянная охрана обращается к Коммуне за военной помощью: ей самой не остановить разъяренной толпы, но, как всегда, когда возникает опасность, вероломного Петиона — градоначальника Парижа — не разыскать; подкрепление не приходит, и толпа со своей ужасной добычей уже неистовствует у главных ворот. Чтобы предотвратить разгром крепости, который наверняка кончится убийством венценосных уздников, чтобы как-то успокоить толпу, комендант пытается задержать ее; он решает пустить пьяных людей во внешний двор Тампля, и грязный поток, пенясь, вливается через ворота. Двое волокут за ноги обнаженное туловище, третий размахивает окровавленными кишками, четвертый высоко поднимает пику с зеленовато-бледной кровоточащей головой принцессы. С этими трофеями рвутся каннибалы в башню, чтобы, как они объясняют, принудить королеву поцеловать голову своей девки. Силой против этой беснующейся толпы ничего не поделаешь. Один из комиссаров пытается применить хитрость. Размахивая шарфом депутата, он требует тишины и держит речь. Обманом отвлекая толпу, он сначала восхваляет ее замечательный подвиг и предлагает пронести голову по улицам Парижа, чтобы весь народ мог восхититься этим «трофеем», этим «вечным символом победы». К счастью, толпа поддается лести, и с диким ревом пьяные зачинщики, волоча изуродованное женское тело, уводят за собой толпу по улицам города к Пале-Роялю. Между темзаключенные в башне теряют терпение. Они слышат доносящиеся снизу невнятные крики огромной бушующей массы людей, не понимая, чего ей надо. Еще со дня штурма Тюильри уздники помнят дикий рев толпы, они видят, как бледны, как возбуждены караульные солдаты, как спешат они к своим постам, чтобы предотвратить какую-то опасность. Тревожно спрашивает король одного из своих тюремщиков, национальных гвардейцев. «Ну, сударь, — отвечает тот резко, — уж коли вам угодно знать, они хотят показать вам голову мадам Ламбаль. Могу вам только посоветовать, покажитесь у окна, если не желаете, чтобы народ явился сюда сам». При этих словах они слышат приглушенный женский крик: Мария антуанетта падает в обморок. «Это было единственное мгновение, — напишет ее дочь много позже, — когда силы изменили ей»…Отрывок третий (несколько дней спустя) …Громадная площадь Революции, теперешняя площадь согласия, черна от народа. Десятки тысяч людей на ногах с самого раннего утра, чтобы не пропустить редчайшее зрелище, увидеть, как королеву — в соответствии с циничными и жестокими словами Эбера — «отбреет национальная бритва». Толпа любопытных ждет уже много часов. Болтают с хорошенькой соседкой, смеются, обмениваются новостями, покупают у разносчиков газеты или листки с непристойными карикатурами, перелистывают только что изданные Эбером скабрезные брошюры «Последнее ‘прости’ королевы своим любовникам и любовницам» или «Неистовая страстность бывшей королевы». Загадывают, шепчутся, чья голова завтра или послезавтра упадет в корзину, пьют лимонад, жуют бутерброды, грызут сухари, щелкают орехи. Представление стоит того, чтобы его дождаться. Над этой сутолокой волнующейся черной массы любопытствующих, среди тысяч и тысяч живых людей, неподвижно возвышаются два безжизненных силуэта. Тонкий силуэт гильотины, этого деревянного мостика, перекинутого из земного мира в мир потусторонний; на ее перекладине в свете скупого октябрьского солнца блестит провожатый — остро отточенное лезвие. Легко и свободно рассекает оно серое небо, забытая игрушка зловещего божества, и птицы, не подозревающие о мрачном назначении этого жестокого сооружения, беззаботно летают вокруг него. Но Но сурово и гордо рядом с этими вратами смерти
на постаменте, ранее служившем для памятника Людовика XV, деда низложенного монарха, возвышается статуя Свободы. Невозмутимо сидит она, неприступная богиня с фригийским колпаком на голове, грезящая, с мечом в руке; вот сидит она, каменная, в застывшей неподвижности, «гуманная» богиня Свободы, погруженная в глубокую задумчивость… …Внезапно в толпе возникает движение, на площади сразу же становится тихо. И в этой тишине слышны дикие крики, несущиеся с улицы Сент-Оноре; появляется отряд кавалерии, из-за угла крайнего дома выезжает трагическая телега со связанной женщиной, некогда бывшей владычицей Франции; сзади нее с веревкой в одной руке и шляпой в другой стоит Сансон, палач, исполненный гордости и смиренно-подобострастный одновременно. На громадной площади мертвая тишина, слышно лишь тяжелое цоканье копыт и скрип колес. Десятки тысяч, только что непринужденно болтавшие и смеявшиеся, потрясены чувством ужаса, охватившего их при виде бледной связанной женщины, не замечающей никого из них. Она знает: изо всех ее мучений и унижений осталось одно последнее испытание! Только пять минут смерти, а потом — бессмертие. Телега останавливается у эшафота. Спокойно, без посторонней помощи, «с лицом еще более каменным, чем при выходе из тбрьмы», отклоняя любую помощь, поднимается королева по деревянным ступеням эшафота; поднимается так же легко и окрыленно в своих черных атласных туфлях на высоких каблуках по этим последним в ее жизни ступеням, как некогда — по мраморной лестнице Версаля. Еще один невидящий взгляд в небо, поверх отвратительной сутолоки, окружающей ее. Различает ли она там, в осеннем тумане, Тюильри, в котором жила и невыносимо страдала? Вспоминает ли в эту последнюю, в эту самую последнюю минуту день, когда те же самые толпы на площадях, подобных этой, приветствовали ее как престолонаследницу? Неизвестно. Никому не дано знать последних мыслей умирающего. Все кончено. Палачи грубо хватают ее сзади, быстрый бросок на доску, голову под лезвие, молния падающего со свистом ножа, глухой удар — и Сансон, схватив за волосы кровоточащую голову, высоко поднимает ее над площадью. И десятки тысяч людей, минуту назад затаивших в ужасе дыхание, сейчас в едином порыве, словно избавившись от страшных колдовских чар, разражаются ликующим воплем. «Да здравствует Республика!» гремит, словно из глотки, освобожденной от неистового душителя. Затем люди поспешно расходятся. Черт возьми! Действительно, уже четверть первого, пора обедать; скорее домой. Что торчать тут! Завтра, все эти недели и месяцы, почти каждый день на этой самой площади можно еще и еще раз увидеть подобное зрелище. Полдень. Толпа расходится. В маленькой тачке палач увозит труп с окровавленной головой в ногах. Двое жандармов остались охранять эшафот. Никого не заботит кровь, медленно капающая на землю. Площадь опустела…

Недавно в публичном доме одного из поволжских городов служил человек лет сорока, по имени Васька, по прозвищу Красный. Прозвшце было дано ему за его ярко-рыжие волосы и толстое лицо цвета сырого мяса. Толстогубый, с большими ушами, который торчали на его черепе, как ручки на рукомойнике, он поражал жесстоким выражением своих маленьких бесцветных глаз; они заплыли у него жиром. блестели, как льдины, и, несмотря на его сытую, мясистую фигуру, всегда взгляд его имел такое выражение, как; будто этот человек был всегда смертельно голоден. Невысокий и коренастый, он носил синий казакин, широкие суконные шаровары и ярко вычищенные сапоги с мелким набором. Рыжие волосы его вились кудрями, п, когда он надевал на голову свой щегольской картуз, они, выбиваясь из-под картуза кнерху, ложились, на околыш картуза,- тогда казалось, что на голове у Васьки и надет красный венок. Красным его звали товарищи, а деивицы прозвали его Палачом, потому что он любил истязать их. В городе было несколько высших учебных заведений, много молодежи, поэтому дома терпимости составляли в нем целый квартал: длинную улицу и несколько переулков. Васька был известен во всех домах этого квартала, его имя наводило страх на девиц, и, когда они почему-нибудь ссорились и вздорили с хозяйкой,- хозяйка грозила им: Смотрите вы!.. Нс выводите меня из терпения,- а то как позову я Ваську Красного!.. Иногда достаточно было одной этой угрозы, чтоб девицы усмирились и отказались от своих требований, порой вполне законных и справедливых, как, например, требование улучшения пищи или права уходить. из дома на прогулку. А если одной угрозы оказывалось недостаточно для усмирения девиц,- хозяина звала Ваську. Он приходил медленной походкой человека, которому некуда было торопиться, запирался с хозяйкой в ее комнате, к там хозяйка укалывала ему подлежащих наказанию девиц. Молча выслушав со жалобу, он кратко говорил ей: — Ладно… И шел к девицам. Они бледнели и дрожали при нем, он это видел и наслаждался их страхом. Если сцена разыгрывалась в кухне, где девицы обедали и пили чай,- он долго стоял у дверей, глядя на них, молчаливый и неподвижный, как статуя, и моменты его неподвижности были не менее мучительны для девиц, как и те истязания. которым он подвергал их. Посмотрев на них, он говорил равнодушным и сиплым голосом: — Машка! Или сюда… — Василий Мироныч! — умоляюще говорила девушка.- Ты меня не тронь! Не тронь… тронешь — удавлюсь я… — Иди, дура веревку дам! — равнодушно, без усмешки говорил Васька. Он всегда добивался, чтоб виновные сами шли к нему. — Караул кричать буду… Стекла выбью!..- задыхаясь от страха, перечисляла девица все, что она может сделать. — Бей стекла,- а я тебя заставлю жрать их! — говорит Васька. 11 упрямая девица сдавалась, подходила к Палачу; если же она не хотела сделать этого, Васька сам шел к ней, брал ее за волосы и бросал на пол. Ее же подруги, — а зачастую и единомышленницы,- связывали ей руки и ноги, завязывали рот, и тут же, на полу кухни и на глазах у них, виновную пороли. Если это была бойкая девица, которая могла и пожаловаться, ее пороли толстым ремнем, чтобы не рассечь ее кожу, и сквозь простыню, смоченную водой, чтоб на теле не оставалось кропоподтеков. Употребляли также длинные и тонкие мешочки, набитые песком и дресвой,- удар таким мешком по ягодицам причинял человеку тупую боль, и боль эта не проходила долго… Впрочем, жестокость
наказания зависела не сголь-ко от характера виновной, сколько от степени ее вины и симпатии Васьки. Иногда он и смелых девиц порол без всяких предосторожностей и пощады; у него в кармане шаровар всегда лежала плетка о трех концах па короткой дубовой рукоятке, отполированной частым употреблением. В ремни этой плетки была искусно вделана проволока, из которой на концах ремней образовывалась, кисть. Первый же удар плетки просекал кожу до кистей, и часто, для того, чтобы усилить боль, па иссеченную сипну приклеивали горчичник или же клали тряпки, смоченные круто соленой водой. Наказывая девиц, Васька никогда не злился, он был всегда одинаково молчалив, равнодушен, и глаза его не теряли выражения ненасытного голода, лишь порой он прищуривал их, отчего они становились острее… Приемы наказании не ограничивались только этими, нет — Васька был неисчерпаемо разнообразен, и его изощренность в деле истязания девиц возвышалась до творчества. Например, в одном из заведений девица Вера Коптева была заподозрена гостем в краже-у него пяти тытысяч рублей. Гость этот, сибирский купец, заявил полиции, что он был в комнате Веры с ее подругой Сарой Шерман: иоследняя, посидев с ним около часа, ушла, а с Верой он оставался всю ночь и ушел от неё пьяный. Делу дан был законный ход; долго тянулось следствие: обе обвиняемые были подвергнуты предварительному заключению, судились и, по недостатку улик, были оправданы. Возвратясь после суда к своей хозяйке, подруги снова попали под следствие; хозяйка была уверена, что кража — дело их рук, п желала получить свою долю. Саре удалось доказать, что она не участвовала в этой краже; тогда хозяйка ревностно принялась за Веру Коптеву. Она заперла ее в баню и там кормила соленой икрой, но, несмотря на это и многое другое, девица не сознавалась, где спрятала деньги. Пришлось прибегнуть к помощи Васьки. Ему было обещано сто рублен, если он допытается, где деньги. И вот однажды ночью в баню, где сидела Вера, мучимая каждой, страхом и тьмой, явился дьявол. Он был в черной лохматой шерсти, а от шерсти его исходил запах фосфора и голубонатый светящийся дым. Дно огненные искры сверкали у него вместо глаз. Он встал перед девушкой и страшным голосом спросил ее: — Где деньги?.. Она сошла с ума от ужаса. Это было зимой. Поутру другого дня её, босую и в одной рубашке, вели из бани в дом по глубокому снегу, она же тихонько смеялась и говорила счастливым голосом: — Завтра я с мамой опять пойду к обедне… опять пойду… опять пойду к обедне… Когда Сара Шерман увидала ее такой, она тихо и растерянно объявила при всех: А ведь деньги-то украла я… Трудно скапать, чего больше было у девиц к отношении к Ваське: страха перед ним или ненависти к нему. Все они наигрывали с ним и заискивали у него, каждая из них усердно добивалась чести быть его любовницей, и в то же время все они подговаривали своих кредитных друзей сердца, гостей и знакомых вышибал избить Ваську. Но он обладал страшной силон и допьяна никогда не налипался — трудно было сладить с ним. Не раз ему подсыпали мышьяк к пищу, чай и пиво, и однажды допольно удачно, но он выздоровел. Он как-то узнавал обо всем, что предпринималось против него; но незаметно было, чтоб знание того, чем он рискует, живя среди бесчисленных врагов, понижало или повышало его холодную жестокость к девицам. Равнодушно, как всегда, он говорил: — Знаю я, что вы меня зубами бы загрызли, кабы случай вышел вам. [5] .. Ну, только напрасно вы яритесь… ничего со мной не будет. И, оттопырив свои толстые губы, он фыркал в лица им,- должно быть, смеялся над ними. Он водил компанию с полицейскими, с такими же, как сам он, вышибалами и с сыщиками, которых всегда много бывает в публичных домах. Но среди них у него не было друзей, ни одного из своих знакомых он не желал видеть чаще других, ко всем относился одинаково ровно и совершенно безучастно. С ними он пил пиво и говорил о скандалах, каждую ночь случавшихся в околотке. Сам он никуда не ходил из своего дома, если его не звали по делу , то есть за тем, чтоб выпороть или — как там говорилось — постращать чью-нибудь девицу. Дом, в котором он служил, принадлежал к числу заведений средней руки, за вход в него с гостей брали по три рубля, за ночь — по пяти. Хозяйка дома, Фекла Ермолаевна, сырая дородная женщина лет под пятьдесят, была глупа, зла, побаивалась Васьки, очень ценила его и платила ему но пятнадцати рублей в месяц при ее столе и квартире — маленькой, гробообразной комнате на чердаке. В ее заведении, благодаря Ваське, среди девиц царил самый образцовый порядок; их было одиннадцать, и все они были смирны, как овцы. Находясь в добродушном настроении и разговаривая со знакомым гостем, Фекла Ермолаевна часто хвасталась своими девицами, как хвастаются свиньями или коровами. У меня товарец первый сорг,- говорила она, улыбаясь довольно к гордо.- Девочки все свежие, ядреные — самая старшая имеет двадцать шесть лет. Она, положим, девица в разговоре неинтересная, так зато в каком теле! Вы посмотрите, батюшка,- дивное диво, а не девица. Ксюшка! Поди сюда… Ксюшка подходила, уточкой переваливаясь с боку набок, гость смотрел ее более или менее тщательно и всегда оставался доволен ее телом. .’Это была девушка среднего роста, толстая и такая плотная — точно ее молотками выковали. Грудь у нее могучая, высокая, лицо круглое, рот маленький с толстыми ярко-красными губами. Безответные и ничего не выражавшие глаза напоминали о двух бусах на лице куклы, а курносый нос и кудерьки над бровями, довершая ее сходство с куклой, даже у самых невзыскательных гостей отбивали всякую охоту говорить с нею о чем-либо. Обыкновенно ей просто говорили: — Пойдем!.. И она шла своей тяжелой, качающейся походкой, бессмысленно улыбаясь и поводя глазами справа налево, чему ее научила хозяйка и что называлось завлекать гостя . Её глаза тау привыкли к этому движению, что она начинала завлекать гости прямо с того момента, когда, пышно разодетая, выходила вечером в зал, еще пустой, и так ее глаза двигались из стороны в сторону всё время, пока она была в зале: одна, с подругами или гостем — все равно. У нее была еш,ё одна странность: обвив свою длинную косу цвета нового мочала гокруг шеи, она опускала конец, ее на грудь и все время держалась за нее левой рукой,- точно петлю носила на шее своей… Она могла сообщить о себе, что зовут ее Аксинья Калугина, а родом она из Рязанской губернии, что она девица, согрешила однажды с Федькой , родила и приехала в этот город с семейством акцизного , была у него кормилицей, а потом, когда ребенок умер, ей отказали от места и наняли сюда. Вот уже четыре года она живет здесь… — Нравится? — спрашивали её. — Ничего. Сыта, обута, одета… Только беспокойно вот… И Васька тоже… дерется всё, чёрт… — Зато весело?! — Где? — спрашивала она, завлекая гостя . — Здесь-то… разве не весело? — Ничего!..- отвечала
она и, поворачивая головой, осматривала зал, точно желая увидеть, где оно тут, ато веселье. Вокруг нее всё было пьяно и шумно и всё — от хозяйки и подруг до формы трещин на потолке — было знакомо ей. Говорила она густым, басовым голосом, а смеялась лишь тогда, когда ее щекотали, смеялась громко, как здоровый мужик, и вся тряслась от смеха. Самая глупая и здоровая среди своих подруг, она была менее несчастна, чем они, ибо ближе их стояла к животному. Разумеется, больше всего скопилось страха пред Васькой и ненависти к нему у девиц того дома, где он был вышибалой . В пьяном виде девицы: не скрывали этих чувств и громко жаловались гостям на Ваську; но, так как гости приходили к ним не затем, чтоб защищать их, жалобы не имели последствий. В тех же случаях, когда они возвышались до истерического крика и рыдании и Васька слышал их,- его огненная голова показывалась в дверях зала и равнодушный, деревянный голос говорил: — Эк ты, не дури… — Палач! Изверг! — кричала девица.- Как ты смеешь уродовать меня? Посмотрите, господин, как ок меня расписал плетью…- П девица делала попытку сорвать с себя лиф… Тогда Васька подходил к ней, брал ее за руку и, не изменяя голоса,- чти было особенно сграшно,- уговаривал ее: — Не шуми… угомонись. Что орешь без толку? Пьяная ты… смотри! Почти всегда этого было достаточно, и очень редко Ваське приходилось уводить девицу из зала. Никогда никто из девиц не слыхал от Васьки ни одного ласкового слова, хотя /многие из них были его наложницами. Он брал их себе просто: нравилась ему почему-либо та или тга, и он гопорил ей: — Я к тебе сегодня почевать приду… Затем он ходил к ней некоторое время и переставал ходить, не говоря ей ни слова. — Ну и чёрт! — отэывались о нём девицы.- Совсем деревянный какой-то… В своем заведении он жил по очереди почти со всеми девицами, жил и с Аксиньей. И именно во время своей связи с ней он се однажды жестоко выпорол. Здоровая и ленивая, она очень любила спать и часто засыпала в зале, несмотря на шум, наполнявший его. Сидя где-нибудь в углу, она вдруг переставала завлекать гостя своими глупыми глазами, они неподвижно останавливались на каком-нибудь предмете, потом веки медленно опускались и закрывали их и нижняя губа ее отвисала, обнажая крупные белые зубы. Раздавался сладкий храп, вызывая громкий смех подруг и гостей, по смех не будил Аксинью. С ней часто случалось это; хозяйка крепко ругала ее, била но щекам, но побои не спугивали сна: поплачет после них Аксинья и снова спит. И вот за дело взялся Васька. Однажды днем, когда девица заснула, сидя па диване рядом с пьяным гостем, тоже дремавшим, Васька подошел к ней и , молча взяв за руку, новел ее за собой. — Неуж-то бить будешь? -спросила его Аксинья. — Надо…- сказал Васька. Когда они пришли и кухню, он велел ей раздеться. — Ты хоть не больно у’ж…- попросила его Аксинья. — Ну, ну… Она осталась и однон рубашке. — Снимай! — скомандовал Васька. — Экой ты озорник! — вздохнула девушка и спустила с себя рубашку. Васька хлестнул её ремнем по плечам. — Иди на двор! — Что ты? Чай, теперь зима… холодно мне будет… — [5] Ладно! Рразве ты можешь чуистнонать?.. Он вытолкнул ее в дверь кухни, провел, подхлестывая ремнем, по сеням и на дворе приказал ей лечь на бугор снега. — Вася… что ты? — Ну, ну! И, толкнув ее лицом в снег, он втиснул в него её голову для того, чтобы не было слышно её криков, и долго хлестал ее ремнем, приговаривая: — Не дрыхни, не дрыхни, не дрыхни… Когда же он отпустил ее, она, дрожащая от холода и боли, сквозь слезы и рыдания сказала ему: — Погоди, Васька! Придет твое время… и ты заплачешь! Есть бог, Васька! — Поговори! — спокойно сказал он.- Заспи-ка в зале еще раз! Я тебя тогда выведу на двор, выпорю и водой обливать буду… У жизни есть своя мудрость, ей имя — случай; она иногда награждает нас, но чаще мстит, и как солнце каждому предмету дает тень, так мудрость жизни каждому поступку людей готовит возмездие. Это верно, это неизбежно, и всем нам надо знать и помнить это… Наступил н для Васьки день возмездия. Однажды вечером, когда полуодетые девицы ужинали перед тем, как идти в зал, одна из них, Лида Черногорова, бойкая и злая шатенка, взглянув в окно, объявила: — Васька приехал. Раздалось несколько тоскливых ругательств. — Смотрите-ка! — вскричала Лида.- Он — пьяный! С полицейским… Смотрите-ка! Все бросились к окну. — Снимают его… Девушки! — радостно вскричала Лида.- Да ведь он разбился, видно! В кухне раздался гул ругательств и злого смеха — радостного смеха отомщенных. Девицы, толкая друг друга, бросились в сени навстречу немощному врагу. Там они увидали, что полицейский и извозчик ведут Ваську под руки, а лицо у Васьки серое, на лбу у него выступил крупными каплями пот и левая нога его волочится за ним. — Василий Мироныч! Что это? — вскричала хозяйка. Васька бессильно мотнул головни и хрипло ответил: — Упал… — С конки упал… — объяснил полицейский.- Упал, и — значит, нога у него под колесо! Хрясть… ну и готово! Девицы молчали, но глаза у них горели, как угли. Ваську внесли наверх в его комнату, положили на постель и послали за доктором. Девицы, стоя перед постелью, переглядывались друг с другом, но не говорили ни слова. — Пошли вон! — сказал им Васька. Ни одна из них но тронулась с места. — А! Радуетесь!.. — Не заплачем…- ответила Лида, усмехаясь. — Хозяйка! Гони их прочь… Что они… пришли! Боишься? — спросила Лида, наклоняясь к нему. — Идите, девки, идите вниз…- приказывала хозяйка. Они пошли. Но, уходя, каждая из них зловеще взглядывала на него,- а Лида тихо сказала: — Мы придем! Аксинья же, погрозив ему кулаком, закричала: — У, дьявол! Что — изломался? Так тебе и надо… Очень изумила девиц ее храбрость. А внизу их охватил восторг злорадства, мстительный восторг, острую сладость которого они не испытывали еще. Беснуясь от радости, они издевались над Васькой, пугая хозяйку своим буйным настроением и немножко заражая ее им. И она тоже рада была видеть Ваську наказанным судьбой; он и ей солон был обращаясь с нею не как служащий, а скорее как начальник с подчиненной. Но она знала, что без него
не удержать ей девиц в повиновении, и проявляла свои чувства к Ваське осторожно. Прпехал доктор, наложил повязки, прописал рецепты и уехал, сказав хозяйке, что лучше бы отправить Ваську в больницу. — Девицы! Что же, нанестнм, что ли больного-то, душеньку нашего? — Ухарски вскричала Лида. И все они бросились наверх со смехом и с криками. Васька лежал, закрыв глаза, и, не открывая их, сказал: — Опять вы пришли… — Чай, нам жалко тебя, Василь Мкроныч… Разве мы тебя не любим? — Вспомни, как ты меня… Они говорили негромко, но внушительно и, окружив его постель, смотрели в его серое лицо злыми и радостными глазами. Он тоже смотрел на них, и никогда раньше в его глазах не выражалось так много неудовлетворенного, ненасытного голода,- того непонятного голода, который всегда блестел в них. — Девки… смотрите! Встану я… — А может, бог даст, не встанешь!..- перебила его Лида. Васька плотно сжал губы и замолчал. — Которая ножка-то болит? — ласково спросила одна из девиц, наклоняясь к нему,- лицо у ней было бледно и зубы оскалены.- Эта, что ли? И, схватив Ваську за больную ногу, она с силой дернула ее к себе. Васька щелкнул зубами и зарычал. Левая рука у него тоже была разбита, он взмахнул правой и, желая ударить девицу, ударил себя по животу. Взрыв смеха раздался вокруг него. — Девки! -ревел он, страшно вращая глазами.- Берегись!.. Убивать буду!.. Но они прыгали вокиуг его кровати и щипали, рвали его за волосы, плевали в лицо ему, дергали за больную ногу. Их глаза горели, они смеялись, ругались, рычали, как собаки; их издевательства над ним принимали невыразимо гадкий и циничный характер. Они впали в упоение местью, дошли в ней до бешенства. Все в белом, полуодетые, разгоряченные толкотней, они были чудонипщо страшны. Васька рычал, размахивая правой рукой; хозяйка, стоя у двери, выла диким голосом: — Будет! Бросьте… полицию позову! Убьете вы… батюшки! Ба-атюшки! Но они не слушали её. Он истязал их года,- они возмещали ему минутами и торопились… Вдруг среди шума и воя :этой оргии раздался густой умоляющий голос: — Девушки! Будет уж… Девушки, пожалейте… Ведь он тоже… тоже ведь… больно ему! Милые! Христа ради… Милые… * На девиц этот голос подействовал, как струя холодной воды: они испуганно и быстро отошли от Васьки. Говорила Аксинья; она стояла у окна и вся дрожала н в пояс кланялась им, то прижимая руки к животу, то нелепо простирая их вперед. Васька лежал неподвижно; рубашка на его груди была разорвана, и эта широкая грудь, поросшая густой рыжей шерстью, вся трепетала, точно в ней билось что-то, билось, бешено стремясь вырваться из нее. Он хрипел, и глаза его были закрыты. Столпившись в кучу, как бы слепленные в одно большое тело, девицы стояли у дверей и молчали, слушая, как Аксинья глухо бормочет что-то и как хрипит Васька. Лида, стоя впереди всех, быстро очищала спою правую руку от рыжих волос, запутавшихся между ее пальцами. — А — как умрет? — раздался чей-то шёпот. И снова стало тихо… Одна за другой, стараясь не шуметь, девицы осторожно выходили из Васькиной комнаты, и, когда они все ушли, на полу комнаты [5] оказалось много каких-то клочьев, лоскутков… В комнате осталась Аксинья. Тяжело вздыхая, она подошла к Васы.г к обычным споим басовым голосом спросила его: — Что тебе сделать теперь? Он открыл глаза, посмотрел на нее и но ответил ничего. — Ну, говори уж… Выпить… прибрать… так вот я прибрала бы… А то, может, воды выпить .хочешь? И воды дам… Васька молча тряхнул головой, и губы у нею зашевелились. Но он не сказал ни слова. — Вон как, и говорить то не можешь! — молвила Аксинья, обертывая косу вокруг шеи.- До чего замучили мы тебя… Больно, Вася? а?.. Ну, уж потерпи… ведь это пройдет… это сперва только больно… я знаю! На лице Васьки что-то дрогнуло, он хрипло сказал: — Дай… водицы… И выражение неудовлетворенного голода исчезло из его глаз. Аксинья так и осталась наверху у Васьки, спускаясь вниз лишь затем, чтоб поесть, попить чаю и взять чего-нибудь для больного. Подруги не разговаривали с ней, ни о чем не спрашивали ее, хозяйка тоже не мешала ей ухаживать за больным и вечерами не вызывала ее к гостям. Обыкновенно Аксинья сидела в Васькиной комнате у окна и смотрела в него на крыши, покрытые снегом, на деревья, белые от инея, на дым, опаловыми облаками поднимавшийся к небу. Когда ей надоедало смотреть, она засыпала тут же на стуле, облокотясь о стол. Ночью она спала иа полу около Васькиной кровати. Они почти не разговаривали; попросит Васька воды или еще чего-нибудь,-Аксинья принесет ему, посмотрит на него, вздохнет и отойдет к окну. Так прошло дня четыре. Хозяйка усердно хлопотала о помещении Васьки в больницу, но места там пока не было. И вот однажды вечером, когда Васькипа комната уже наполнилась сумраком, он, приподнявголову, спросил: — Аксинья, ты тут, что-ли? Она дремала, но его попрос разбудил её. — А где же? — отозвалась она. — Поди-ка сюда… Она подошла к кровати и остановилась у нее, по обыкновению обвив косу вокруг — шеи и держась рукой за конец ее. — Чего тебе? — Возьми стул, сядь сюда… Вздохнув, она пошла к окну за стулом, принесла его к постели и села. — Ну? — Ничего… посиди тут… На стене, над постелью Васьки, висели его большие серебряные часы и торопливо тикали. На улице быстро пролетел извозчик, сслышно было как взвизгнули полозья. Внизу смеялись девицы, а одна из них высоким голосом пела: Па-алюбчла студента га-алодна-ва… — Аксинья! — сказал Васька. — А? — Ты вот что… давай со мной жить! — Живём ведь,- лениво ответила девушка. — Нет, ты погоди… Давай как следует!.. — Давай…- согласилась она. Он замолчал и долго лежал с закрытыми глазами. — Вот… Уйдем отсюда и заживем. — Куда уйдем? — спросила Аксинья. — Куда-нибудь… Я буду с конки за увечье искать… Заплатят, по закону должны заплатить. Потом, у меня свои деньги есть, рублей шестьсот. — Сколько? — спросила Аксинья. Рублей шестьсот. Ишь
ты! ~ сказала девушка и зевнула. — Да… на одни эти деньги можно свое заведение открыть,… да ежели еще с конки сорвать… Поедем в Симбирск, а то и Самару… и там откроем… Первый дом в городе будет… Девок наберем самых лучших… По пяти рублей за вход брать будем. — Говори! — усмехнулась Аксинья. — Чего там? Так и будет… — Как же!.. — Так говорю и будет… — Ежели ты хочешь — обвенчаемся! — Чего-о?! — воскликнула Аксинья, глупо хлопая глазами. — Обвенчаемся,- с каким-то беспокойством повторил Васька. — Мы с тобой? — Ну да… Аксинья громко засмеялась. Качаясь па стуле, она взялась за бока и смеялась густо, басовыми нотами, то взвизгивала, что было совершенно неестественно для псе. — Чего ты? — спросил Васька, и опять что-то голодное явилось в его глазах. А она всё хохотала.- Чего ты? — спрашивал он ее. Наконец кое-как сквозь смех и визг она высказалась: — Насчет венчанья… Разве это можно? Да я и вцеркви-то три года не была… Чудак! Ить, нашел жену! Детей не ждешь ли от меня? Мысль о детях вызвала у нее новый взрыв искреннего хохота. Васька смотрел на нее и молчал… — Да и разве я поеду с тобой куда-нибудь? Ишь ты… тоже. Ты завезешь меня да и убьешь где-нибудь… Ведь ты мучитель известный. — Ну, молчи уж! — тихо сказал Васька. Но она стала говорить ему о его жестокости, вспоминая разные случаи. — Молчи! — просил он ее, а когда она не послушалась, он хрипло крикнул: — Молчи, говорю! В этот вечер они не говорили больше. Ночью у Васьки был бред; из широкой груди его вырывался хрип, вой. Васька скрежетал зубами и размахивал в воздухе правой рукой, иногда ударяя ею себя в грудь. Аксинья проснулась, встала на ноги у постели и долго со страхом смотрела в его лицо. Потом разбудила его. — Что ты это? Домовой тебя душил, что ли? — Так, привиделось!.. — слабо сказал Васька.- Дай-ка водицы. Выпив воды, он помотал головою и объявил: — Нет, не открою я заведения… лучше торговлей заимусь… А заведения не надо… — Торговля…- задумчиво сказала Аксинья.- 11-дл… л.точку открыть — это хорошо. — Пойдешь со мной, что ли? — убедительно и тихо спросил Васька. — Да ты никак всурьез спрашиваешь? — воскликну Аксинья, отодвигаясь от кровати. — Аксинья Семеновна! — звенящим голосом сказал Васька, приподняв голову с подушки.- Вот тебе… Н замолчал, взмахнув рукой в воздухе. — Никуда я с тобой не пойду…- решительно мотая головой, заговорила Аксинья, не дождавшись от него слов. — Никуда! — Захочу — пойдешь… тихо сказал Васька. — Ни-икуда не пойду! — Только — не хочу я так… А ежели захотел бы -пойдешь!.. — Нет уж… — Да, чёрт! — раздраженно крикнул Васька.—Ведь вот ты со мной канителишься… шевыряешься тут… чего же? — Это другое дело…- резонно сказала Аксинья.- А чтобы с тобой жить -нет! боюсь я тебя… очень уж ты злодей! — Эхма! Что ты понимаешь? [5] ! — зло воскликнул Васька.- Злодей! Дура ты… Думаешь — злодей, так и всё тут? Думаешь — легко, если злодей? Голос у него оборвался, и Васька помолчал немного, растирая грудь здоровой рукой. Потом тихо, с тоской в голосе и страхом в глазах, снова заговорил: — Что уж вы… очень? Ну, злодей… так разве весь человек в этом? Чего у меня спрашивали?.. Пойдем, Аксинья Семеяопна! — И не говори при это! Не пойду…- упорно стояла на своем Аксинья и подозрителыю отодвигалась от него. Опять оборвался их разговор. В комнату смотрела луна, и от ее света Васькино лицо казалось серым. Он долго лежал молча, то открывая, то закрыиая глаза. Внизу — танцевали, пели, хохота.! Раздался сочный хран Аксиньи; Васька глубоко вздохнул. Прошло еще дня дна, н хо.1яика устроила Ваське место и больнице. Приехал .ча ним больничный фургон с фельдшером и служащим. Ваську осторожно свели сверху в кухню, и там он увидел всех девиц, столпившихся у двери в комнату. Лицо его перекосилось, однако он ничего не сказал им. Они смотрели на него сурово и серьезно, но по их глазам нельзя было бы определить, что они думают при ииде Васьки. Аксинья с хозяйкой надевали на него пальто, и все в кухне тяжело и хмуро молчали. — Прощайте! — вдруг сказал Васька, наклонив голову и не глядя на девиц.- Про… прощайте! Некоторые их них молча поклонились ему, но он не видел этого; а Лида спокойно сказала: — Прощай, Василий Мироныч… — Прощайте… да… Фельдшер и больничный служитель взяли его под мышки и, подняв с лавки, новели к двери. Но он опять поворотился к девицам: — Прощайте… был я… точно что… Еще два или три голоса сказали ему: — Прощай, Василий… — Ничего не поделаешь! — тряхнул он головой, и на лице его явилось что-то удивительно не подходившее к нему.- Прощайте! Христа ради… которые… которым… — Увозят! Уве-езут его, маво милого…- вдруг дико завыла Аксинья, грохнувшись на лавку. Васька дрогнул и поднял голову кверху. Глаза у него страшно заблестели; он стоял, внимательно вслушиваясь в этот вой, и дрожащими губами тихо говорил: — Вот… дура! Вот так ду-ура! — Идите, идите! — торопился фельдшер, хмуря брови. — Прощай, Аксинья! Приходи н больницу-то…- громко сказал Васька. А Аксппья всё выла… — И на-кого и-ты-это-мопя по-оки-икул!.. Девицы окружили ее и смотрели на ее лицо и ни слезы, лившиеся из глаз ее. А Лида, наклонясь над ней, сурово утешала ей: — Ну, чего ты, Ксюшка, ревешь-то! Ведь не умер он… Ну, иоидешь к нему… ну, вот завтра и пойди!..

Почитала тут что про анальный секс пишут и решила свою историю написать. А то почитает молодняк и решит, что так и надо. Было мне лет 18 9была же я такая молоденькая!). Оторва и стерва, дитя улицы. Серега меня старше был аж на 14 лет. Такой взрослый мне казался. Не красавец, зато большая умница. И было в нем что- то звериное. Зыркнет своими глазами волчьими и все его слушались. Я тоже, хоть и анархистка страшная, а с ним как кролик перед удавом. Иду на свиданку, думаю себе… Все, сейчас только скажу что все, прощай навеки, и домой! Женатый он, не люблю его ни капельки и вообще… Приду, рот открою… А потом, в два часа ночи домой иду вся истраханная. И как любого дядечку всерьез я его не воспринимала. До того памятного раза мы с ним уже несколько раз таки трахались. Конечно, по сравнению с моими сверстниками опытный мужик до такого состояния меня доводил, что потом до дому хоть на руках добирайся. В этот раз у него жена уехала куда-то надолго. Я на всю ночь смоталась (да и некому меня особо сторожить было). Так что загудели мы с ним по полной программе. Квартира свободная, ликерчик, все дела. Вроде немного выпила, а захорошела. Сижу в кресле, вся такая теплая. Серега сел на подлокотник и молча начал меня в ушко целовать. Легко-легко так. У меня от этой легкости трусики мигом промокли. Я пытаюсь ему рукой до члена достать, а он глаза мне закрыл и велел не шевелиться. Сиди, говорит, тихонечко. Я скажу что и когда делать. Раздевал он меня медленно. Неторопливы весь такой. Я аж извелась уже вся. Ну уже скорей бы думаю. Он трусики с меня стягивает, а я чувствую, что если он меня сейчас же не трахнет, то помру прямо в чертовом кресле. Ноги раздвинула — еби меня! А Серега меня легонько шлепнул по киске — Я сказал тихо сидеть! И тут же пальцем по клитору провел. Меня прямо затрясло от похоти. Гладить начал. Пальцы у него грубые, царапаются и от этого мне еще сильнее хочется. Чувствую из пизды аж капает и а попу стекает. Он (хитрец!) будто случайно пальцем за анус задел. А мне уже все равно, лишь бы он свой член в меня засунул, а куда уже не важно. Серега меня перевернул, через подлокотник у кресла свесил, и вся моя нежность прямо передним оказалась. Он нежно-нежно палец в дырочку мою заднюю вдавил, а второй рукой клитор теребит. Мне и страшно, и хочется и стыдно — думаю, а вдруг у меня там сами понимаете что внутри бывает. Тут он пальцем меня изнутри погладил и мне все по барабану стало. А он мне кишку изнутри массирует и так мне кайфно, что тело как с привязи сорвалось и само по себе давай двигаться. Спина сама выгнулась, руки задницу раздвигают, сама чушь несу вроде давай, порви меня! . Серега член во влагалище смочил и тихонечко в зад мне его вставил. Я от того, что он со мной до этого делал, тут же и кончила. Серый замер, чтобы попка моя попривыкла и по спине меня гладит. Потом начал двигаться. Нежно, так аккуратно. У меня по горячему опять возбуждение накатило. Дырочка моя совсем расслабилась, я ее руками растянула, шепчу ему еби, не бойся… Тут уже он видимо, сдерживаться устал, схватил за бедра и давай натягивать по самые яйца. Кончили мы вместе. Я же так устала, что в ванну он меня на руках донес. Душем теплым начал обмывать, а там все щиплется. Он крем какой-то нашел — давай смажу говорит. А то тебе не видно. В общем, пока смазывал, так опять меня завел, что я сама ему опять свой зад предложила.

С Юлей мы встретились в 1998 году. Я помню эту дату потому, я тогда работал на одной комповой фирмочке, и у нас была акция к новому 1999 году (в рекламке, дизайном которой я занимался, было написано Компьютер за 1999 гривен ).
Юлю привела Мрячка, которая как-то когда мы гуляли по Лысой горе, мне её расхваливала, мол такая классная: . Не помню где мы встретились, но в итоге оказались на кладбище, на нашем любимом столике — это прекрасное место пьянок доживало тогда свои последние времена. Пили вино. О чём мы тогда говорили?! Мне кажется, что на какое-то время я слегка отрубился. После мы оказались у Бобби дома, — так звали моего друга, с которым встречалась Мрячка. Допив вино стали ложиться спать. Мы с Юлей на полу, — на одеяле, они на кровати. Ну естественно поцелуи, обнимания и попытки сделать ЭТО. (Некоторое время назад у меня была возможность потерять девственность, но всё закончилось позором)… Так вот, начало оказалось довольно лёгким чем мне казалось по прежнему опыту. Я без проблем вошёл в её тёплую влажную детку. Видно под действием вина она возбудилась и без моих неумелых ухаживаний. Ну если начало оказалось лёгким то конец… вобщем конца не последовало. Это так глупо! Трахаешь красивую девочку, трахаешь, и приходит мысль — а, зачем это всё? Какой в этом смысл, удовольствие? Ну короче типично молодёжная потеря либидо. В ту ночь я так и не заснул, слушая поскрипывания кровати Бобби, — слишком сильный был удар, тем более всю вину конечно принял на себя. А, на утро последовали обильные извинения, прятанье глаз слова ничего страшного . И Юлька с Мрячкой уехали. Я их провожал до электрички, тогда падал крупный рыхлый снег но было не холодно. Я сказал ей что позвоню и поехал домой.
Странное чуство тогда у меня было — как будто у меня появилась девушка, но что делать с ней я не знаю. Юля мне показалась молчаливой, какой-то детской; внешне ничего необычного но вполне симпатичная. Честно говоря я даже не помню помнил ли я её имя после первой встречи. Это, а, так же моё фиаско и моя лень были причиной того что я ей так и не позвонил. Пока Мрячка не спросила меня почему я не звоню Юле и что та про меня спрашивала.
Тут уж мне некуда было деваться, к тому же мне нужна была девушка что бы не выглядеть белой вороной. И я позвонил.
И вот снова кладбище, наш столик и портвейн. Я пил как можно больше что бы отключиться и избавить себя от ночных мучений, но опьянение как назло не наступало. Юлька на меня лукаво поглядывала. Наконец мы допили весь портвейн и пошли к Бобби. Ужасная минута приближалась… Мы пришли к Бобби домой и стали ложиться спать. Всё таки опьянение дало свои плоды и я возбудился смотря на раздевающуюся Юлю. Её возбуждённые соски, красивой формы сиськи и лукавый взгляд притягивали моё внимание. В горле моём пересохло, я сглотнул, подошёл к ней сзади и обнял её грудь. Грудь была упругой, тёплой, а соски были твёрдыми и большими. Опустив руки ниже я провёл их по её гибкому телу, взяв её за бёдра и чуть приподняв её попку подставил свой возбуждённый член. Она молча начала навинчивать свою киску на мой разгорячённый болт, её дыхание стало прерывистым она легонько застонала и стала двигаться то подымаясь то опускаясь. Так продолжалось минуты две, потом она стала на колени и я продолжал трахать её в этой позе. И тут вместо того чтобы наслаждаться нежным девичьим телом мне в голову опять полезли разные нехорошие мысли. Я испытал отчаянье. Неужели мне так и не дано испытать настоящий оргазм, наслаждаться сексом? Видимо почуствовав моё состояние она резко, испытующе повернула голову. Оценив ситуацию она видимо приняла какое-то решение. В полумраке комнаты её глаза загорелись каким-то особенным светом.
-А,
ты не хочешь сделать ЭТО по экстримальному? Так как мне очень нравится? — спросила она.
Я был в недоумении: что она имеет в виду? Она тем временем приняв молчание за знак согласия осторожно вынула мой член из влагалища и начала его мастурбировать довольно энергично. Затем не изменяя позы она провела им вверх по влажному влагалищу и подставила к своей маленькой дырочке попытавшись насадить свой задик на член. Я испытал потрясение, я даже не мог себе такого представить. Это было для меня чем-то таким грязным и извращённым что даже не присутствовало в моих сексуальных грёзах. Куда делась её детскость её молчаливость! Её тело прямо таки источало похоть! И вот она призывно вертит своей попкой пытаясь вставить мой член себе в анус. От этой мысли и от вида страждущей юлькиной попки член мой прежде упавший буквально за доли секунды налился кровью и встал так, что стал побаливать. У меня пересохло во рту, в глазах всё поплыло от возбуждения и плохо осозновая что я делаю я придвинул головку члена ко входу в её горяченькую дырочку и нажал со всех сил. Она вскрикнула и быстро мне шёпотом:
— Ок-куратнее! Это тебе не киска! Нежнее!
Головка моего члена была густо покрыта смазкой её влагалища, и я успел продвинуться на несколько сантиметров. Я умерил пыл, и постепенно то вынимая то погружая член расширил проход настолько что погрузил член почти наполовину. Его обволакивала горячая и мягкая, прямая кишка Юли. Она довольно громко стонала.
От осознания того что я трахаю её прямо в зад, от её стонов и от её пульсирующей дырочки я совсем потерял контроль над собой и забыв про осторожность со всей силы вогнал член во всю его длинну. Она взвыла и попыталась вырваться. Но я прижал её к полу, распримив её ноги и раздвинув их в стороны. Так мне было легче её котролировать что бы она не вырвалась. Вытащив член почти полностью, я опять вогнал его до конца. Не обращая внимания на её протесты я продолжал трахать её с всё большей силой. Наконец она стала легонько постанывать что вскоре перешло в громкие стоны и даже крики. Отпала нужда её держать: она сама насаживалась на член крича от боли и наслаждения. Мы поменяли несколько поз прежде чем я почуствовал что меня вот вот разорвёт оргазм.
Я простонал: — Я сейчас кончу! И начал кончать ей прямо в зад. Спермы было так много что у меня заболел член и мне пришлось его вынуть чего я не хотел. Вслед за этим кончила она и её тело забилось в экстазе.
Мы молча лежали и пытались отдышаться. Через некоторое время она подползла ко мне и ни говоря ни слова взяла мой член в рот. Юлька стала его сладострастно сосать вынимая лишь затем что бы набрать воздуха. А, надо сказать что член мой совсем не упал после того как я кончил а, лишь на несколько секунд потерял чуствительность. Она томно застонала и я воспринял это как руководство к действию. Я передвинул её так что бы её киска оказалась у меня возле губ. Я стал страстно её вылизывать, а позже повинуясь порыву начал целовать её сладкую дырочку. Я даже запустил туда язык и старался проникнуть им как можно дальше. Стараясь приглушить боль которую причинил мой бешенно скачущий член. Она тихо постанывала.
Во этот раз мы занялись традиционным сексом, и я наконец-то понял какой смысл в этих движениях ! После этого секса мы откинулись на матрас полностью опустошённые не в силах даже сказать друг другу что-либо. В ту ночь я заснул мёртвым сном и провалялся до обеда в полной пустоте. Когда мы поднялись, мы посмотрели друг на друга понимающими взглядами и понял что позвоню я ей очень скоро…
А на прощанье Бобби нам сказал:
— Ну блин вы и шумели вчера ребята!

С Алёной я был знаком давно. К тому моменту, как мы начали встречаться, минул уже год нашего знакомства. Мне нравился в ней почти свободный, несколько сдерживаемый пуританским воспитанием полет сексуальной фантазии, но это только добавляло ей особого шарма в постели. Каждый её приход ко мне сопровождался поиском новых решений, и надо сказать, что её фантазии часто были очень оригинальны и приятны, кое что поразило даже меня, как тогда казалось профессионала постельного дела. Когда же все мыслимые и немыслимые фантазии были опробованы, я решил попробовать на ней то, что не пробовал сам еще ни разу — анальный секс. Прочитав пару пособий по этому предмету, я настроился на соответствующий лад, и был готов встретить её во всеоружии.
В тот день, как только я пришел с учебы раздался заветный звонок, и она сказала, что зайдет минут через пятнадцать(живём мы в одном доме, через пару подъездов). Когда она зашла, меня просто сразил аромат желания, исходящий от неё. Мы приземлились на кровать и слились в страстном поцелуе. Я нежно целовал её шею, а рука уже шарила под блузкой, расстегивая лифчик. Её груди были упругими, просто прекрасными на ощупь, соски твердели при первом же прикосновении пальцев. Лаская её грудь одной рукой, другую я опускал всё ниже, пока она не оказалась между её длинных, стройных ножек. Я принялся гладить через джинсы её щелку, и почувствовал, что там уже довольно таки горячо. Прервавшись на секунду чтобы стянуть с неё блузку я принялся с новой силой сжимать её соски до тех пор, пока её дыхание не стало чаще и не послышались первые стоны. Тогда я отпустил Алёнины губы и стал ласкать языком соски, иногда нежно прикусывая их. Незабываемое ощущение, когда чувствуешь, что её просто выгибает от этого и дыхание становится совсем тяжелым! Продолжая покусывать её грудь и целуя живот, я расстегнул молнию на её джинсах и просунyв внутрь руку я почувствовал просто адский жар, исходящий от её киски. Поняв, что Аленка уже достаточно возбуждена, что бы продолжать эксперимент, я приспустил с неё джинсы и принялся ласкать руками её малые губки, не забывая про клитор. Когда я сделал небольшой
перерыв, чтобы дать отдых руке, эта хитрая бестия расстегнула ширинку на моих джинсах и выпустила на волю уже заскучавший по ласке член. Нежно поднимая и опуская кожу, она принялась аккуратно проводить язычком по головке, заставляя моё тело дрожать и выгибаться. Немного развернув её и положив свою голову между её ног, я тоже принялся со страстью вылизывать её щелку, нежно проводя языком по клитору и целуя внутреннюю поверхность бёдер, не останавливаясь ни на секунду и прекратив только тогда, когда почувствовал, что до того, чтобы кончить ей осталось совсем немного.
После этого я положил её набок и принялся снова ласкать пальцами её щелку. Одновременно другой рукой я тоже несколько раз провел по губам, чтобы на пальцах осталось побольше смазки и положив руку перед собой принялся сильными, но аккуратными круговыми движениями ласкать её маленькую дырочку. Сначала Алена немного отодвинулась от меня, но свыклась с новыми ощущениями и даже подогнула ноги, чтобы мне было удобней. Вскоре я почувствовал, что это ей нравится, и она даже стала совершать круговые движения своей попкой, помогая моему пальцу, который, скользя по её отверстию погружался в него всё глубже и глубже, до тех пор, пока не оказался там весь. Поняв, что она уже готова к продолжению, я медленно вытащил его и нежно провёл головкой между её ягодиц. Алена поняла моё желание, и расслабилась. Тем временем я понемногу, чтобы не причинить ей боль, вводил свой член в её попку, продолжая ласкать её губки и клитор одной рукой, другая же нежно, но сильно сжимала её соски. Как только мой член вошел неё полностью, из Аленкиной груди вырвался глубокий вздох-стон. Ощущения были просто незабываемые — было очень приятно ощущать, как её попка нежно сжимает мой член. Совершая поступательное движение, я не забывал ласкать пальцами её киску, и вскоре почувствовал что она, как и я, готова кончить. Оргазм потряс нас как землетрясение, я почувствовал, как моя горячая сперма полчками наполняла её внутренности, чувствовал её совсем мокрую щелку, твёрдые соски по пальцами — это было просто высшее блаженство. Слившись в долгом поцелуе, мы еще долго отдыхали от пережитых ощущений.

С Наташей я познакомился случайно довольно много лет назад. В наших отношениях не было никакой романтики, только секс, да и то не очень часто. Просто я ее потрахивал время от времени, обычно в аварийных случаях, когда не было новых кандидаток. Она старше меня на 10 лет, но в юношеском возрасте мне нравилось снимать баб постарше себя. Выглядела она очень неплохо, стройная, ни грамма лишнего веса, с кругленькой попочкой и небольшими аккуратными сисечками, очень ухоженная, причем во всех местах. Трахалась она просто сказочно, а недостаток был только один — Наталья была ненасытной. По этой причине она не очень любила сосать, хотя делала это великолепно, глубоко и плотно, боясь, что ее пизденке меньше достанется.
В тот вечер как раз был экстренный случай, когда с другими телками состыковаться не получилось и мне пришлось позвонить давнишней давалке Наташке. Быстро напросившись в гости, я купил бутылочку полусладкого и закусить и приперся к ней домой. Наташа была очень рада моему визиту, т.к. мы не виделись уже несколько месяцев. После недолгого обмена новостями, длившегося пока мы распивали вино, разговаривать стало не о чем. Чтобы развеять затянувшуюся паузу Наташа принялась мыть посуду, слегка наклонившись над раковиной. Джинсы еще плотнее обтянули ее прелестную попку, что незамедлительно было замечено моим организмом. Из переполненных яиц члену поступила команда и он тут же встал. Я подошел и обнял подружку сзади, стал гладить ее грудь и животик, нежно целуя шею. Постепенно под моими ласками Наташа стала обмякать, но когда я попытался просунуть руку к ней в штаны, резко отстранилась.
-Не надо, у меня месячные.
Я был обескуражен, если так, то почему она пригласила меня в гости, ведь знала же, что мне от нее нужно только одно.
-Наташенька, ты ведь чувствуешь, что с ним происходит — я прижался к ней стоящим членом еще плотнее — давай его успокоим.
Наверное таким масляным мой голос она слышала впервые, поэтому долго просить мне не пришлось. Она развернулась ко мне и просунула руку к моему паху. Ловко орудуя рукой она смотрела мне в глаза и наверное ждала от меня каких-то слов. Но я молча вынул ее руку из своей ширинки и выпустил на волю мой давно уже застоявшийся прибор. Наташа присела на корточки и стала его слегка облизывать. Я уже настолько возбудился, что мне было не до изысков ее техники минета, поэтому как только она обхватила головку губами, я всадил ей в глотку до отказа. Она поперхнулась, попыталась отстраниться, но была придавлена к раковине, быстро и грубо оттрахана в рот: Слизав последние капли спермы, Наташа поднялась и закурила, я тоже закурил и уселся на стул. — подумалось мне. В голове появилась забавная идея — раскрутить эту блядину на анальный секс. До этого она не делала мне таких подарков. Однажды по пьяни я без всякой подготовки присунул ей в очко, но она тут же вырвалась, сказав, что ей больно.
-Хочешь, я сделаю тебе массаж ?- я потушил сигарету и поднялся.
-Ты решил и мне сделать приятно ?- Наташа томно посмотрела мне в глаза.
-Почему бы и нет, только возми какой-нибудь крем, чтобы руки скользили лучше.
В спальне Наташа достала из тумбочки флакон с маслом Джонсонс Бэби, разделась, продемонстрировав мне аккуратно подстриженную письку с торчащей ниточкой затычки и легла на диван. Налив на руки немного масла, я принялся за массаж.
Наташка по-настоящему кайфовала, издавая протяжные стоны. Поработав над ее верхней половиной достаточно для того, чтобы она разомлела, я стал опускаться ниже, к пояснице, потихоньку поглаживая ягодички, затем добрался до ног, после массажа ступней снова перебрался
к попке. Член мой давно стоял и ему нетерпелось куда-нибудь занырнуть. Продолжая гладить подругу одной рукой, второй я быстренько натянул презерватив. Плюхнув в ладонь изрядную порцию масла, я сконцентрировал свои действия на двух прекрасных полушариях и щели между ними. Разминая Наташкину попку я проскальзывал большим пальцем к заветной дырочке, смазывая ее края и потихонечку надавливая так, чтобы анус слегка раскрывался. Ответом на мои действия были только сладкие постанывания. Через несколько минут таких манипуляций мне уже было невмоготу держаться, хотелось, чтобы на месте пальца оказался заждавшийся член и ебать, ебать эту жопу.
-Наташенька, я очень хочу твою попку- голос мой звучал так нежно и ласково, что трудно было отказать.
-Ну хорошо, — согласилась Наташа- только потихонечку, ладно ?- и она повернулась на бок- Ложись.
Я лег, обнял ее за сиськи, упершись готовым к атаке членом в ожидавшую меня попку. Наташа взяла его в руку и направила к своей задней дырочке.
-Только аккуратней- еще раз попросила она.
Я слегка толкнул и головка проскользнула в смазанное очко.
— Ох, — простонала Наташа, а я попытался просунуть свой шланг глубже. -Может тебе так хватит — спросила она, когда в нее зашли еще пара сантиметров, — я боюсь, что мне будет больно — и она сжала пальцами, не давая хода вперед, таранивший ее задницу член.
— Ладно, как скажешь — я и так был доволен, и потянул своего дружка обратно, чтобы послать его в новую атаку.
Вытащив полностью я снова подался вперед, головка с трудом раздвигая колечко ануса, прошла глубже. Какой же это кайф, ебать неразработанное очко! Наташка прогнувшись вперед и просунув руку между ног, несильно сжимала мне яйца. Долго я так продержаться не мог и сжав сильней находящуюся в моей руке сиську извлек член наружу полностью, выждал несколько секунд, чтобы дырочка обратно сжалась и засадил в так понравившееся мне очко под таким углом, чтобы проникновение было не особенно глубоким, но сопротивление максимальным. Наши стоны слились воедино, Наташкины от легкой боли, мои от большого удовольствия. Кончал я долго и не ослаблял объятий пока мой маленький дружок не обмяк и сам не вывалился наружу.
— Твоя попка- просто чудо- я поцеловал Наташу в шею.
— Спасибо, что не разорвал ее- шутя ответила она мне любезностью на любезность.
Немного отдышавшись мы пошли мыться и курить. Я хотел продолжения, так сказать закрепить достигнутый успех.
Вернувшись в спальню мы лежали в обнимку и слушали музыку. Мои руки рефлекторно ласкали женское тело, отчего хозяйка тела задышала чаще.
— В следующий раз сделаешь мне такой массаж, как сегодня — Наташа опустилась и взяла в рот.
Под действием ее губ и языка, а также руки, ласкавшей яйца, мой член заполнил пустоту у нее во рту, я просто лежал и балдел от ее умелых действий. Минут через 15 активного сосания Наташка подустала и вынув лоснящийся от ее слюны пенис изо рта спросила:
— Можно я тебе просто подрочу?.
— Можно, — милостиво согласился я, — но лучше в попку, мне там у тебя очень понравилось.
Помедлив несколько секунд, Наташа одела на меня презерватив и потянулась к флакончику с маслом. Развернувшись и свесив ноги на пол, я полулежа наблюдал, как она смазывает свой анус. Зрелище, скажу я вам, очень возбуждающее!
— Я хочу, чтобы ты сама села на член, хочу посмотреть на это- и я взял его в руку, придерживая в строго вертикальном положении.
Наташка встала ко мне спиной, присела, и растягивая ягодички руками, опустила свое очко на мою залупу.
— Ну же, давай — мне нетерпелось.
Неспеша, очень осторожно, попка насаживались миллиметр за миллиметром на мой торчащий кол. Та еще картина! Когда в нее вошло сантиметров 10, жопа стала подниматься, дойдя до головки члена остановилась на секунду и снова поползла вниз.
Еще, еще, глубже — только и мог сказать я- насаживайся глубже — я уже кипел и мне безумно хотелось засадить ей в жопу до самых яиц.
Наташка попыталась присесть ниже обычного, но остановилась, видимо от боли, но я уже ждать не мог. Схватив ее за бедра я выгнулся вперед одновременно резко притянул подругу на себя. Вот, вот так, наконец-то ее попка коснулась моего лобка, член на всю длину погрузился в кишку этой блядины, ему там было приятно и я не собирался его оттуда извлекать, разве что для того, чтобы снова загнать туда же. Наташка стонала, пыталась приподняться, а я руками снова и снова притягивал ее к себе до тех пор, пока не почувствовал, что вот-вот кончу.
— Потерпи еще немножко, милая, уже скоро — и я опять с силой вогнал хуй ей в задницу.
Как только я кончил, Наташка слезла с меня и вместо того, чтобы обидеться за то, что я немного переборщил, сняла презерватив и стала обсасывать мой конец как любимую конфету. Слизав последние капли она поднялась и пошла на кухню за сигаретами. Мы лежали и курили в постели, о чем думала она мне было пофигу, а у меня перед глазами мелькали кадры сегодняшнего вечера. Никогда, наверное, мне не забыть как натягивается на мой член розовый анус.